Электронные книги по юридическим наукам бесплатно.

Присоединяйтесь к нашей группе ВКонтакте.

 


 

 

 

 

 

 

 

Проф. Ю. В. ГЕДЕМАН.

 

 

 

 

1. ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ХОЗЯЙ­СТВЕННОГО ПРАВА.

 

2. ТРАНСФОРМАЦИЯ ПОНЯТИЯ СОБСТВЕННОСТИ.

 

 

 

 

 

ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО С. Н. ЛАНДКОФА

С ПРЕДИСЛ. И ПРИМЕЧ.

Ал. МАЛИЦКОГО.

 

 

 

 

ЮРИДИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО Н. К. Ю. У. С. С. Р.

ХАРЬКОВ, 1924 г.

 

 


Правовая идеология Гедемана

Все движется, все течет, все изменяется. Так учил еще старик Гераклит, философ древней Греции. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку,—говорил он; мало того—река, в которую ты погружаешь свое тело, не та, из которой ты выходишь на берег, ибо за время тво­его пребывания в воде, состав ее изменился.

В мире социальных отношений так же нет ничего вечного, неиз­менного, постоянного. Поколения человечества сменяют одно другое, системы хозяйства уступают место друг другу. Изменяются способы производства и формы распределения. Раб, отдававший продукт своего труда целиком своему господину, отошел в область истории и был за­менен крепостным. Наступила система крепостного строя, где произво­дитель отдает помещику лишь часть своего продукта. Но и крепостной строй уступил место системе частного капитализма, где производитель-рабочий, как древний раб, создает не для себя, а для собственника средств производства. Но это не есть повторение пройденного пути человечества, не восстановление рабства древнего мира. Раб был вещью, он не имел прав, он не был свободным. Но зато господин обязан был содержать раба до его смерти, лечить его и кормить его семью. При системе же частного капитализма, владелец предприятия сводит свои заботы о рабочем до минимума голодной заработной платы и не берет на себя расходов по содержанию его семьи. Содержателю парижских омнибусов содержание лошади обходится дороже жалованья кондуктору.

Но тот же рабочий с его голодной заработной платой пришел на смену не только крепостному: фабрика вытесняет ремесло. Ремес­ленник производил продукт своими средствами производства, из своего материала и в свою пользу. Он становился собственником произведен­ной им вещи. Рабочий производит чужими машинами из не своего сырья и в пользу фабриканта. Рабочий никогда не собственник продукта фабрики, за свой труд он получает лишь наемную плату. Но зато он «свободен»; как равный против равного стоит он на рынке труда против капиталиста и в праве не согласиться на предлагаемые ему фабрикан­том условия работы. Такова система частного капитализма и правовая идеология класса, создавшего эту систему и защищающего ее. Но еще Луи Блан сказал, что такая свобода означает свободу умереть голод­ною смертью.

В социальном мире сменяются одна другою системы производства и формы распределения, способы присвоения прибавочной ценности. Вместе с ними меняются и системы права, как порядка общественных отношений по производству и распределению.


- 4 -

Право общества, основанного на системе рабства, уступило свое место праву строя крепостного. Крепостное право заменилось «свобод­ным» правом аренды. Ремесленный строй городов с его цеховым правом вытеснен правом «свободного» договора рабочего с предпринимателем. Буржуазия в своих целях и классовых интересах создала принципы «свободного» права и ввела Кодекс Наполеона, построенный на этих принципах. Это есть «кодекс взыскания долгов, судебного запрета и принудительной продажи с молотка», как сказал Маркс («18 брюме­ра»). Но этот кодекс нужен буржуазии для защиты ее частной соб­ственности, и его принципы будут существовать и, существуя, действо­вать, пока будет существовать частная собственность.

Свобода действий и защищающее ее «свободное» право нужны были буржуазии. Это способствовало развитию частной инициативы и содействовало накоплению капиталов. Лозунг средины XIX века: Enrichissez-vous! (Обогащайтесь!) означал так же: производите. Это была эпоха личного обогащения путем индивидуального производства, не объединенного в систему. Каждый индивид мог стать владельцем средств производства, производить за свой страх, продавать за свой риск и потому класть барыши в свой карман.

Но капитал имеет тенденцию к концентрации, из небольших раз­меров вырастает в колоссальную силу. Он становится орудием развития промышленности, не знающим себе преград. Он борется со своими кон­курентами и вытесняет слабейших.

Но действие вызывает противодействие—этот закон физических явлений применим и к миру социальных отношений. Возрастающая сила крупного капитала, заставляет его противников в борьбе организовать свои силы, сложить их вместе и выступить на защиту своих интересов. Отдельные владельцы средств производства, собственники небольших капиталов, объединяются в коллективы и стремятся бороться с крупным капиталом организованным путем. Разрозненность единичных сил за­меняется их организациею в систему. Личность подчиняется коллек­тиву, индивид действует по указанию объединения. Право личности усту­пает праву союза.

То же явление мы имеем и в классе пролетариата. Отдельный рабочий среди стихии буржуазной свободы стоит перед лицом голодной смерти. В борьбе за свое существование он организуется в одно целое с теми, чье положение в процессе производства сходно с его положе­нием. Он отдает свою свободу личности, несущую за собою свободу умереть с голоду, свободе над ним созданного им союза. Личность подчиняется коллективу, право личности уступает праву союза.

Так естественное развитие частно-капиталистической системы производства и распределения с естественной необходимостью вытесняет право личности и на его место ставит право союза. Так интерес инди­вида подчиняется интересу коллектива. В этом—логика развития обще­ственных отношений, того, что называется социальным прогрессом.

Кто привык мыслить диалектически, тот понимает, что настоящее переменно будущим, отрицающим настоящее. Тот понимает, что разви­тие индивидуализма неминуемо приведет к его отрицанию, к появлению коллективизма. Тому ясно, что право личности, доведенное до макси-

 

5

мальных пределов своего развития, приводит к анархии производства, к условиям гибельным для самой личности, и как реакция—к созданию нового права—права союза. На место права личности становится право коллектива, подчиняющее себе право индивида. На место интереса от­дельного лица выступает коллективный интерес, сначала отдельных группировок и слоев, чтобы затем перейти в ярко выраженную орга­низацию интересов целого социального класса.

Кто привык обосновывать идеологию на материальном фунда­менте, кто в основу своего отношения к историческим сменам мировоз­зрений кладет принцип: бытие определяет сознание,—тот понимает, что правовые воззрения лишь отражения всей совокупности эко­номических явлений. И как нет сил заставить реку катить свои воды вверх против естественного ее течения, так нет средств повернуть вспять колесо истории и заставить капитал рассыпаться на отдельные кусочки. Система частного капитализма не может создать условий для благосостояния отдельных человеческих особей и для безболезненного процветания права личности. Так же точно нет в мире никаких сил, чтобы поставить единичного рабочего в положение, равное с работода­телем, и создать ему условия пользования всеми благами права личности в системе частного капитализма.

История человечества и общественных отношений ведет к отри­цанию личности, как хозяйственного центра. Она же ведет и к отри­цанию права личности, как носителя хозяйственной инициативы. Лич­ность сменяется коллективом, и ее право уступает праву коллектива

Развитие частного капитализма приводит к новым формам хозяй­ства. Хозяйство индивида сменяется хозяйством коллектива. Отдель­ный предприниматель уже не самостоятельный распорядитель даже и своем предприятии. Он объединил свою деятельность с деятельностью других таких же, как и он, отдельных ранее, предпринимателей.

Отдельное предприятие уже подчиняет свою работу воле союза отдельных предпринимателей, иначе оно умрет в борьбе с крупным капиталом. На место свободных действий отдельных предпринимателей выступают их объединения: картели, синдикаты, тресты. Над всеми ими царит капитал финансовый и всем им диктует свою волю, которой они хотят противопоставить свои объединенные силы. Так будет продол­жаться, пока дальнейший рост финансового капитала не сделает из этих объединенных сил своих слуг и исполнителей своих велений.

Это объединение отдельных предпринимателей создает новые формы хозяйства и через то новую его систему. Так родится новое право—хозяйственное, о котором не думали наши предки.

Крушение старых форм хозяйства повлекло к крушению старых форм права. Свободная инициатива личности создавала иллюзию неподвижности права. Право казалось неподвижным, пока никто на свободу частной инициативы не посягал. Но развитие экономической жизни вы­звало смену явлений—инициатива личности уступила место творчеству коллектива, и свобода личности получила ущемление. Появилось строительство новых форм хозяйства и создание нового права. Экономиче­ский базис еще не выкристаллизовался, и потому формы нового права


- 6 -

еще недостаточно окрепли. Отсюда всем стало ясно, что право дви­жется. Как будто оно раньше было в состоянии застоя!

Мировая война и германская революция 1919 г. лишь ускорили создание новых форм общественной жизни. Они оказались силою, уско­рившею появление новых форм хозяйства. Смена старого новым приняла характер катастрофический, старое рушится с лихорадочной поспеш­ностью, а новое рождается в хаосе обломков. Кто не понимает исто­рии, тот поражен и удручен быстрой сменой явлений.

* * *

К числу пораженных грандиозностью событий принадлежит и старик Гедеман. Сквозь запыленные окна Йенского университета он ви­дит, как смена старых форм жизни коснулась и этого мирного городка. Там, за стенами старинного здания науки, творится новая жизнь: хо­зяйство частное сменяется хозяйством социального коллектива, новые формы хозяйства создают новое понимание права. Но он видит лишь обломки старого, которые мешают ему разглядеть новое социальное здание во всей его полноте. И потому он еще во власти старых форм, он еще под обаянием старой системы. Он стоит среди обступившего его огромного количества деталей нового, не находящихся в согласии со старой системой. И потому он сомневается в их «конституцион­ности».

Его окружает «тесным кольцом пестрый калейдоскоп явлений», из которого где-то вдали начинает вырисовываться нечто новое: «поня­тие о хозяйственном праве». Для него это—невиданное дотоле зре­лище. Всю свою жизнь он имел дело с проявлениями частной инициа­тивы, с правом свободной личности, не стесняемой порчами какого-то «хозяйственного» права. И он сомневается: не мираж ли это хозяй­ственное право? Не есть ли это лишь преходящее явление, вызванное мировою катастрофою? Привыкший к старым формам, он грезит прошлым и убежден, что старое вернется, хотя в сильно измененном виде. Он верит, что хозяйственное право—призвано лишь для нашего времени,—эпохи хаоса и создания революции, хотя и имеет корни в прошлом. И он утверждает, что «исполнив свое призвание, оно может отойти в область истории».

В чем же он видит призвание хозяйственного права? В том же, в чем и призвание права естественного: в укреплении права личности, в развитии условий для свободы индивида и его инициативы. Но он не знает одного закона истории: бытие определяет сознание, идеология эпохи есть результат хозяйственного развития этой эпохи. То, что для XIX века казалось естественным и неотъемлемым правом личности, в действительности было только необходимы следствием раз­вития частного капитализма. С переходом частно-капиталистических отношений в свое отрицание, право личности уже не отражает системы хозяйства XX века и потому должно сойти со сцены.

Хозяйственное право для Гедемана вовсе не есть особое право. Хозяйственность—это лишь «оттенок», «основной тон» всего права настоящего момента. Напряженность, подвижность, смена явлений—вот причина этого оттенка современного права. Эта хозяйственность весьма


- 7 -

высокого напряжения, подготовлялась уже давно и во время революции достигла «определенной кульминационной точки».

Эта же хозяйственность наших дней, эта напряженность нашего времени переустройства форм жизни не есть явление вечное. Оно окон­чится. Все успокоится, все придет в норму, к общему благополучию, к гармонии интересов. И вновь засияет свобода личности и ее право. Таковы грезы и мечтания Гедемана.

Но это же хозяйственное напряжение вызвало и подчинение лич­ности коллективу. Оно же привело и к праву союзов с их доминирую­щею над правом личности ролью. Правда, право союзов как будто под­готовлялось уже давно, но обострилось лишь сейчас и притом под влия­нием революции. Но и это право профессиональное, право союзов— явление временное. И это подчинение личности союзу, это умаление прав личности—есть явление историческое и потому преходящее. Вечное же это—личность и право личности. Они будут существовать и впредь всегда, вечно, неизменно.

А потому задача нашего времени,—так мыслит Гедеман,—проне­сти сквозь наше бурное время идею личности во всей ее чистоте, со­хранить право личности от подавления ее правом союзов. Конечно, лич­ность не так просто и скоро подчинит свою волю воле коллектива. Между ними существует борьба: личность стремится сохранить свою самостоятельность. Но в этой борьбе Гедеман видит нечто иное: он ви­дит в ней «стремление личности вновь восстановить свою самостоятель­ность по отношению к союзам». И в этом он усматривает «первую ступень к ближайшей будущей эпохе», когда вновь наступит царство личности и господство ее права. Так идеализм, воспитанный на праве личности, создает себе иллюзию, а действительность принимает за ми­раж.

Право личности вновь появится в полной силе, в полном блеске— так мыслит Гедеман. Но оно будет действовать в условиях, сильно из­мененных. Ибо вся правовая обстановка движется, развивается, изме­няется. В жизнь вступают новые формы права, хотя и под старыми этикетками. Причина этому—хозяйственное напряжение.

Возьмите право собственности: «всем известны те сильные огра­ничения, которым подвержена теперь собственность, и которые дово­дят ее почти до полного бессилия». Но это не будет бессильная соб­ственность, нет—«она преображается в живую, находящуюся в движе­нии, силу». Из состояния покоя, она переходит в движение. Момент обладания переходит в использование, возможность спокойного владе­ния заменяется необходимостью осуществления. Покой сменяется дви­жением, и право переходит в социальную функцию. Спокойное обладание отошло на задний план, а решающее зна­чение осталось за осуществлением хозяйственных функций, содержа­щихся в собственности». А потому собственность уже отрывается от своего субъекта и «оказывается в зависимости лишь от хозяйственного напряжения», то есть от всего народного хозяйства, а не от воли соб­ственника, не от желаний личности.

Возьмите право акционерное. Раньше на первом плане стояло спокойное обладание акциею. Теперь решающее значение приобрело


- 8 -

«распределение власти», связанной с акциею. Акция, спокойное обла­дание которою давало лишь право на спокойное получение дивиденда, сменяется борьбою за власть, за осуществление активных прав, связан­ных с акциею. «Пакеты» акций становятся средством «влияния на те­кущий хозяйственный процесс».

Возьмите право, касающееся договоров поставки, и на них отра­зилось хозяйственное напряжение наших дней. «Верность договорам» уступила перед обесценением денег, и принцип разорительности разру­шил прежнюю веру в святость соблюдения договоров.

Это же хозяйственное напряжение, и только оно—так думает Гедеман—привело к расслоению нации. Да, скажем мы, Burgfrieden трещит по всем швам, мир раскололся на две части: одна—за старые формы хозяйства, другая—за новые. Одна—за инициативу индивида, за право личности; другая—за массовое действие, за право коллектива. Но причина этого отнюдь, не в хозяйственном напряжении наших дней, расслоение общества и борьба внутри общественных сил, так же стары, как история человечества с момента появления частной собственности. Они базируются на хозяйственном процессе, но только не одни ч наших дней, а всей истории всего человечества...

Профессор Гедеман—человек не нашего лагеря: он—индивидуа­лист, сторонник права личности, этой основы буржуазной идеологии. И все же его мысли для нас полны интереса. Он создал в Европе целую школу. Он один из тех немногих юристов буржуазного лагеря, который связал право с экономикой. Но он не утверждает, подобно Штаммлеру, что экономика и право составляют разные стороны хозяйственной жизни. Он обосновывает право на экономике и изменения правовых ин­ститутов объясняет причинами хозяйственными. Придавая большое зна­чение хозяйственному напряжению наших дней, он не говорит, что только оно вызвало изменения в области права. Корни этого он видит глубже—в общественных отношениях до мировой войны, в хозяйствен­ной жизни своей страны до разразившейся в ней революции. Под этим углом зрения он рассматривает трансформацию правовых идей; с ножом анатома он изучает изменения правовых понятий и с микроскопом естествоиспытателя он следит за переходом правовых институтов в дру­гие формы. Его вывод состоит в том, что под старыми названиями жизнь создаст совершенно новое содержание. Трансформация эконо­мики вызывает трансформацию права.

Его ошибка—в вере в право личности, в переоценке личности для будущего. Эту ошибку мы понимаем: она объясняется всей прошлой его идеологией. Разделять ее мы не будем. Но ознакомиться с идеологиею замены развития правовых институтов из них самих развитием права на почве экономики для многих из нас далеко не излишняя роскошь. Это ведет к пониманию права, творимого нами и нашими современ­никами.

Ал. МАЛИЦКИЙ.

 


- 9 -

Основные черты хозяйственного права[1]

Со дня Революции прошло уже почти столько же времени, сколько продолжалась европейская война. В первые дни Революции казалось, будто все рушится. Однако, ученый, не взирая на свое личное отноше­ние к судьбам родины, обязан спокойно созерцать все происходящее вокруг него. Тотчас же стало ясным, что право не может быть окон­чательно уничтожено. Но с другой стороны стало очевидно и то, что многое в правовой жизни должно подвергнуться изменениям. Однако, далеко не ясным еще оставалось, каких пределов достигнут эти изменения и каков будет общий характер измененного права. Даже в настоящее время никто не осмелится сказать об этом последнее слово.

Само собою разумеется, что Революция вызвала самое сильное потрясение в области публичного права. Но и частное право постепенно было вынуждено отрешиться от своей неподвижности и втянуться в об­щий водоворот. Лозунги социализации угрожали захлестнуть собственность. Право наследования казалось многим помехой для истинного и успешного прогресса. Особенно настойчиво раздавались голоса, крити­ковавшие право личного найма; голоса эти вскоре превратились в бур­ный зов, требовавший единого рабочего законодательства. Это требо­вание в числе многих других получило свое общее выражение в Герлицкой программе социал-демократов большинства 1921 года. Правовая часть этой программы, как известно, была намечена нынешним мини­стром юстиции Радбрухом в виде следующей смелой и резкой формулы «Господствующее ныне частноправовое понимание права должно усту­пить место социальному; имущественное право должно подчиниться праву личности и праву социального коллектива».

Это, однако, были только программы, крупные штрихи, идеи. Нас обступило огромное количество деталей, то забегавших дальше программы, то отстававших от нее. Законы и постановления посыпались на нас в таком обилии, как никогда, причем многие из них тотчас же после своего появления на свет вызывали сомнения в своей кон-

 


10

ституционности. Наряду со старыми классическими, авторитет­ными постановлениями Верховного Суда появились более юные, не со­всем законные, отпрыски других судебных учреждений; судебная прак­тика промышленных и торговых судов, которая началась еще в довоен­ное время и постепенно возрастала в своем значении и внутреннем со­держании, затем различнейшие решения Верховной Финансовой Па­латы, Верховного Хозяйственного Суда и других инстанций, и больше всего необозримое количество решений примирительных судов,—все вместе они громче и громче требовали уравнения в правах с решениями обычных судов. К старым, богатым опытом, типичным журналам и ком­ментариям присоединилось обилие новых периодических изданий, как то: правительственная официальная рабочая газета, газеты, издаваемые Советами промышленных предприятий с их политическим направлением и многие другие. Наряду с этим возникает изумительно быстро разви­вающийся институт рескриптов, которые преимущественно исходят из министерских кабинетов, особенно же из Министерства Труда. Это на­поминает собою времена Византийской империи, когда Квестор Sacri Palatii в качестве Императорского Советника издавал для провинций бесчисленные декреты подобного стиля.

Таким образом, нас окружает тесным кольцом пестрый калейдо­скоп явлений, вызывающий у некоторых изумление, у многих—презре­ние, и лишь для немногих становящийся предметом серьезного изучения. В изобилии расплодившиеся частности начинают заглушать старую дог­матику, подобно тому, как в свое время, полторы тысячи лет тому назад, законодательный материал угрожал похоронить более солидный пандектный материал. Но из этого хаоса начинает вырисовываться нечто новое: понятие о хозяйственном праве.

Поразительно, с какой быстротой, в течение трех—пяти лет это понятие приобрело право гражданства. В университетах читают лекции о хозяйственном праве, учреждаются специальные кафедры и специаль­ные институты. В литературе оно уже давно завоевало неотъемлемое место, от солидного учебника до простейших картограмм. Мы с ним сталкиваемся как в повседневной прессе, так и в политических беседах. Большинство этих форм появилось совершенно произвольно и независимо друг от друга. Очевидно, пред нами нечто более значительное, чем простой лозунг.

Понемногу проясняется при этом взор исследователя; в этом, сравнительно маленьком и незначительном обстоятельстве, повторяется и значительная, и старая истина: Революции почти всегда сами по себе ничего не создают, а только продолжают то, что возникло раньше; те идеи, которые они громогласно возвещают широким массам, зародились задолго или даже не задолго до этого; теперь же они только претво­ряются в жизни более стремительным и бурным темпом. И, так назы­ваемое, хозяйственное право фактически, как мы увидим впоследствии, имеет свои корни в истории, которая предшествует и войне, и Рево­люции. Если еще и теперь отказываются признавать этот органический рост, то это только обозначает сильное нежелание смотреть истине в глаза. Хозяйственное право безусловно призвано для нашего вре­мени; исполнив свое призвание, оно может отойти в область истории.

 


11

Эта истина покоится на более обширном основании. Каждый пе­риод, или, яснее говоря, каждая эпоха имеет свой особый отпечаток-это—непреложная истина, пред которой должны склониться и пра­воведы. Поэтому и упрек в отчужденности правоведов от жизни, поскольку он вообще справедлив, не заслуживает особого внимания. Дух времени настолько силен, что правовед, даже желая изо­лировать себя от окружающего мира, стихийно связан со своими совре­менниками. И он со всеми своими школами и учениями является тоже только современником, разделяющим общую судьбу.

Мы воспользуемся историческим примером естественного права для того, чтобы стало ясно, что представляет собою нынеш­нее хозяйственное право.

Тогда, почти полтораста лет тому назад, миром овладело так на­зываемое «просвещение»;_ хотелось, наконец, освободиться от остатков «мрачного» средневековья. Проповедуется отречение от религии и ее догм. Раздается клич о возврате к природе. Он встречает одинаково живой отклик как в глубочайших недрах философии, так и в пастуше­ских играх дам времен Рококо. Тогда в естественной науке проснулось сознание своего «я», сознание своих сил. И, наряду с естественной ре­лигией и естественной философией, родилось также и естественное право. Свыше ста лет оно владело умами; о нем писались толстые фолианты и ему подчинялось законодательство; оно стало предметом культа до такой степени, что укоренилось мнение, будто немыслимо существо­вание какого бы то ни было другого права, кроме естественного. Оно не оставалось в пределах кабинетов ученых и судебных канцелярий. Наоборот, оно оказало сильное влияние на окружающее. Государствен­ная система европейского континента, равно как и «нового мира», за океаном, была до оснований потрясена естественным правом.

И крушение цеховых ограничений, и последовавший вслед затем - подъем торговли и промышленности, и «общие права человека», бледный оттиск которых мы встречаем еще и в нашей государственной консти­туции 1919 года,—все это было бы совершенно немыслимо, если бы им не предшествовало естественное право юристов того вре­мени.

Нужно, пожалуй, провести аналогию между указанным выше явлением и хозяйственным правом нашего времени. К не­му можно подойти только как к историческому явлению, которое по­является и исчезает; от начала до конца его пройдет приблизительно одно—два столетия; оно составляет частицу духа нашего времени и родственно многим другим явлениям. Подобно тому, как в 17 и 18 ве­ках слово «природа» проходило красной нитью через все жизненные отношения (это слово было таким же расплывчатым и неопределенным, как и слово «хозяйственность»), точно так же мы теперь волей-неволей считаем хозяйство единственным знамением всех проявлений нашей жиз­ни. Мы уже имеем хозяйственную философию, хозяйственную полити­ку, хозяйственную географию, хозяйственную прессу, изобилие хозяй­ственных властей, специальное Министерство хозяйства и специальный хозяйственный парламент. Раньше все эти предметы либо были вовсе

 


12

неизвестны, либо не носили специфического характера, а теперь со стихийной необходимостью они вошли в наш обиход; равным образом, необходимым знамением нашего времени стало и хозяйственное право со своими специальными хозяйственными судами.

Этим устраняются также все попытки, которые желают истолко­вать хозяйственное право, как специальную область права, специаль­ную «материю» или «дисциплину». Сегодня еще является господству­ющим воззрение о том, что наряду с правом семейным, наследственным, государственным, церковным, международным, нужно поставить и но­вый предмет: хозяйственное право. Это воззрение даже приблизительно не объясняет того, каким образом это явление так глубоко внедрилось в ход истории. Более ценна попытка ввести в объяснение этого явления профессиональный момент (как это будет рассмотрено ниже); при этом исходят из того, что наряду с правами, общими для всех граждан, при­сущими им, как таковым,—как например, право наследования,—следует ввести право отдельных профессиональных сословий, торговцев, сель­ских хозяев, промышленных рабочих и т. д.; все эти многочисленные профессиональные права должны быть объединены под общей маркой хозяйственного права. Все же и такое понимание слишком узко. Вооб­ще, не следует класть в основу материальный признак, согласно которому одна часть правовой «материи» составляет хозяйственное право, другая же—нет. В основу нужно положить характерный отте­нок, точно так же как это было необходимо для понимания естествен­ного права. Мы видим, что вся область права носит этот общий оттенок; понятно, этот оттенок в одних местах выражен сильнее, в других слабее, но, во всяком случае мы можем его найти и в наиболее отда­ленных областях права, как напр., в семейном праве или церковном.

Этот основной тон, который сопровождает все то, что является сейчас  п р а в о м, определяется лучше все­го одним понятием, которое идет дальше понятия хозяйства, а именно, словом «хозяйственность» Мы все знаем эту специфиче­скую хозяйственность наших дней. Она отличается крайней напря­женностью,—беспримерной непрерывностью работы, подвижно­стью, сменой явлений и затем лозунгом высшего достижения, идеей максимального использования всяких положений. Эта хозяйствен­ность, весьма высокого напряжения и быстро сменяющаяся, подготов­лялась уже давно; во время Революции она только достигла определен­ной кульминационной точки; конечный путь ее еще сокрыт от нашего взора.

Вполне понятно, что эта хозяйственность и ее отличительные признаки коснулись и области права. Отдельные правовые институты как бы автоматически оказались втянутыми в этот водоворот. Они участвуют в этом постоянном движении и пестрой многогранности хо­зяйственности. Элемент подвижности подчинил их себе и они лишились при этом своего характера «абсолюта».

Это выступает перед нами с почти рельефной ясностью, когда мы, исходя из нового правового материала нашего времени, ставим вопрос: откуда собственно исходит это право? Мы видим, что в обширном масштабе почти совершенно исчезают ясные границы


13

между законом и договором. Многочисленные обязанности и повинности, носящие юридический характер, не находятся в зависимо­сти от определенного текста закона и не коренятся в отдельном дого­воре. Скорее они определяются уставами союзов, соглашениями круп­ных концернов, условиями разных объединений анонимных товариществ, трудовыми регламентами фабрик или домовыми регламентами крупных наемных домовладений, инструкциями, которые составляются фабрзавкомами вместе с предпринимателями относительно приема рабочих, и другими явлениями подобного происхождения. Отдельное лицо должно пред этим бессильно склониться. И для него совершенно без­различно, взят ли тот или иной параграф, определяющий его юри­дическое положение, из текста закона старого стиля, или из уставов союза. Правда, и теперь еще судорожно стараются удержать новые яв­ления в области договора. Но, по крайней мере, в тарифных договорах, наиболее могущественных из этих новых явлений, эта попытка потер­пела окончательную неудачу. Ибо при тарифных договорах оказалось просто невозможным отнести так называемую нормативную часть их содержания к сфере договоров. Здесь скорее употребляется тот же язык, на котором говорит законодатель, или министр, облеченный дик­таторскими полномочиями. Не надо также упускать из виду того, что и в других областях имеются подобные могущественные побочные силы, которых не могут подчинить себе ни старые договорные формулы, ни схемы официального законодательства. И если взглянуть, кто овла­дел этими силами, то мы увидим, что сделали это великие державы нашей хозяйственной жизни, которые и в данном случае оказались господствующими над условиями нашей современности.

Что касается отдельных правовых институтов, то указанные нами выше обстоятельства яснее всего проявляются в области понятия собственности. Понятно, что при современной оценке собственности с научной точки зрения решающее значение должны иметь не политические настроения. Не следует определять, что является до­бром или злом с точки зрения борющихся партий; нужно просто наблю­дать факты и устанавливать аполитичные, юридические, хозяйственно-правовые признаки.

Всем известны те сильные ограничения, которым под­вержена теперь собственность, и которые доводят ее почти до полного бессилия. Можно ли назвать собственностью калийный рудник, который принадлежит кому-либо в настоящее время? Собствен­ник хотел бы увеличить производительность, но он либо вовсе не вправе этого сделать, либо только но определенной для него нормы. Он может и совсем отказаться от производства, установленной для него нормы, тогда от всей его собственности остается только рента.

Вначале эти явления не поддавались юридическому объяснению. Но быть может, понимание этих явлений затруднено только до тех пор, пока мы не отрешимся от того старого понятия собственности, с кото­рым мы выросли. Это старое понятие собственности было приспособлен­ие к обладанию, к владению (почти в буквальном смысле), к собственности в состоянии покоя. В настоящее время высокое хозяйственное напряжение привело собственность как бы в движение.


14

Возможность использования выступила на первый план, собственность представляет собою сумму меняющихся прав, кон­гломерат функций, живую, находящуюся в движении силу.

Согласно этому анализу может на первый взгляд показаться, будто доминирующее положение собственника неизмеримо выросло. В то же время, однако, обнаруживается обратное явление: значительное ослаб­ление этого доминирующего положения. Коль скоро спокойное облада­ние отошло на задний план, а решающее значение осталось за осу­ществлением хозяйственных функций, содержащихся в собственности, то с точки зрения юридической совершенно безразлич­но, кто осуществляет право собственности. А отсюда небольшой мыс­ленный шаг к тому, чтобы допустить участие нескольких в одной и той же собственности, возможность расчленения функций, и что право соб­ственности одного подчиняется высшему праву собственности другой силы, напр., государства или какой-либо другой самоуправляющейся организации. В этом кроется ядро движения социализации (поскольку оно вышло за пределы проблемы чисто внешней организации). Возмож­ность использования может быть совершенно иначе подвержена внеш­нему контролю, чем простое обладание. Вследствие этого исчезает и «абсолютность» понятия собственности; собствен­ность оказывается в зависимости от степени хозяйственного напряжения.

Почти та же судьба постигла и понятие о личности. Как известно, в этой доктрине, развивающейся в течении нескольких веков, мы не остановились на том, чтобы считать субъектом прав только от­дельные физические лица. Мы признали и практически осуществили, что и определенные союзы, как-то государство, или зарегистрирован­ное общество (в противоположность незарегистрированным), или акци­онерное общество, получают права «личности». Вначале и тут господ­ствовала альтернатива «или—или»: либо предоставлены права юриди­ческого лица, либо нет; если же он (союз) их имеет, то он обладает ими со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Все это учение, или—по крайней мере—его фактическое при­менение, привело в области хозяйственного мира к тяжелым и неблаго­приятным последствиям[2]. Почти историческим является тот пример, что профессиональные союзы напрасно пытались при господстве гер­манского гражданского Уложения приобрести права юридического ли­ца. Пользуясь формальным постановлением закона, им отказывали в предоставления прав личности; в настоящее же время каждый, незави­симо от своих политических и партийных убеждений, должен признать это ошибкой. Между тем, не взирая на то, что за ними формально не признавали полного понятия личности, они вы­росли в огромную силу; только этот результат, их

 


15

сила, имел, в сущности говоря, для них значение[3]. Вспомним о чрезвычайно обширной области тарифных договоров для того, чтобы все сказанное стало для нас наглядным. И разве эти полные сил формы могут не обладать правами «личности»? То же самое отно­сится и к представительным органам предприятий, к более новым фор­мам, которые точно так же требуют предоставления прав личности. И здесь на первом плане стоит функционирование. Нет желания просто «обладать», нет желания пользоваться правами личности в со­стоянии покоя, но есть желание принимать участие в живом ходе со­бытий. Участие в управлении предприятием было, как известию, первым громким лозунгом в борьбе за издание закона о фабрично-заводских комитетах. И здесь опять таки необходимо разрушить закол­дованный круг абсолютного. Проект тарифного закона, ко­торый носится теперь в воздухе, характерен для этого явления. Есть стремление предоставить профессиональным и подобным союзам—так сказать—законное право борьбы. Какое изменение может внести признание за ними полного и абсолютного понятия личности? Им хотят предоставить ограниченное право личности, насколько это необходимо для того, чтобы действовать и бороться. Правда, это ограничение двустороннее: как в выгодную, так и в невыгодную сторо­ну, ибо при обратной—невыгодной—стороне ограничивается и их от­ветственность.

Другой пример дает нам переоценка нашего акци­онерного права. Если сравнить с современными формами отношений старую догматику, которая господствовала при создании Торгового Уложения, или даже при акционерной новелле, то эта догматика кажет­ся чуть ли не идиллией. Вся область была монотипна. Существовала акция, действовавшая в виде абсолютной величины, и опять-таки на первом плане стояло спокойное «обладание» ею. Хотя теоретически и существовали тогда привилегированные акции, но на практике они ти­хо прозябали и то лишь изредка; там, где они на практике и применя­лись, преимущество их по существу заключалось только в более высо­ком дивиденде и вместе с этим в более высокой степени обладания. В настоящее время все это целиком взбудоражено. Победа осталась за привилегированными акциями. Сотни обществ выпускают эти приви­легированные акции на рынок. Их почти насильно втянули в оборот, и стало почти модным выпускать привилегированные акции. Опасаются даже прослыть отсталыми, если отказаться от выпуска таких акций. На первом плане, однако, крупный переворот заключается в том, что эти привилегированные акции в большинстве случаев приобрели много­кратное право голоса, в некоторых случаях достигшее, как известно, до тридцати раз. Вместе с этим, опять отступило на задний план обла­дание (включая и дивиденд). Решающее значение приобрело рас-


16

пределение власти, соучастие, влияние на текущий хозяйствен­ный процесс. Борьба оживляет все эти явления. Уже образовались союзы для защиты «основных» акционеров. «Пакетами» акций швыряют друг в друга, как каменными глыбами, и юристы призываются на помощь, ибо никогда еще постановления общих собраний не оспаривались в таком большом количестве и с такой страстностью, как теперь.

Резче всего обнаруживается исчезновение абсолютной прочности и праве, касающемся договоров поставки. Это явление слишком хорошо знакомо. До войны само собою считалась аксиомою необходимость соблюдения договора. «Верность договорам» была абсо­лютной ценностью, где не может быть никаких уклонений и отклоне­ний. Когда началась воина, пытались неоднократно орудовать неуклю­жей формулой, что война просто-напросто прекращает действие дого­воров. Тогда началась великая борьба имперского суда в защиту проч­ности договоров. В этой, первой, стадии борьба была еще относительно легка, и имперский суд не желал из-за одной только войны поколебать что-либо в прочности договоров. Но вскоре наступили недостаток сы­рья, дороговизна и обесценение денег. Борьба становилась все труднее. Она превратилась, наконец, в борьбу, вызываемую исклю­чительно безнадежностью и отчаянием. Ибо, как ни стремились сохра­нить абсолютный характер прочности договоров, все же некоторые яв­ления оказывались не подлежащими ответственности. И опять таки хозяйственность стала решающим признаком в решениях им­перского суда. Так возникла знаменитая судебная практика им­перского суда о разорительности, согласно которой никто не может быть доведен до хозяйственного уничтожения путем принужде­ния к соблюдению договоров.

Впрочем, и здесь поднял голову функциональный момент; однако, и он вначале не давал окончательного разрешения. Привыкли в старой догматике рассматривать исполнение и контрисполнение, как неизменные величины. Неподвижно ле­жали они друг против друга. Сразу пробудилось сознание, что оба эти исполнения должны расцениваться как живые явления, сопровож­дающие яруг друга, которые приспособляются друг к другу, которые вместе растут и уменьшаются.

Несомненно, что с абстрактной точки зрения, это—заманчивая пер­спектива. Но она подвержена опасности. Опасность заключается в том, что то, что вначале было разумно, жизненно, то погружается в обыч­ную механику, и что, вместо живого функционирования, мы будем иметь лишь механическое взаимодействие. Цифра, представляющая собою наи­более безжизненную форму, пробралась и сюда. Путем цифровых ин­дексов, путем цифровых коэффициентов пытаются выравнивать повы­шение и понижение обесценения денег. Подобным путем даже прибли­зительно не подошли к разрешению этой проблемы. Знаменательно для всего духа нашего времени, что немецкий союз адвокатов назначил кон­курс на сочинение по вопросу о том, насколько вмешательство законо­дателя могло бы разрешить проблему обесценения денег. Так быстро не удастся этого разрешить. И в этой области больше, чем в какой-либо другой, будет ощущаться «дух нашего времени» со своей арифметикой,

 


— 17—

развившейся в течении целого ряда десятилетий. Необходимо терпение в этом вопросе. В переходные времена можно достигнуть значительных успехов путем цифровых коэффициентов. Однако, окончательный от­влеченный синтез может явиться только результатом постепенного со­зревания.

То, что мы рассматривали до сих пор, производит странное, пуга­ющее и почти хаотическое впечатление. Ценности, которые внутри на­шей догматики казались совершенно неизменными, как—собственность, личность, акционерное право, соблюдение договоров и многие другие, стали колебаться. Где искать спасения?

Вначале жалкий современный человек не нашел иною средства, как только организацию, и опять организацию, слово хотя изби­тое, но незаменимое. Здесь не место вдаваться в детали организаторской суеты наших дней. Только одна крупная черта должна быть подчеркнута, которая, если мы не ошибаемся, стала наиболее отличительным признаком нашей жизни и деятельности. Это—расслоение всей нашей нации, которое обнаруживается нами на каждом шагу, которое внушает опасение, которое кое-где достигает размеров кастовой обособленности. Мы не впадем в ошибку, если и в данном случае мы припишем высокому хозяйственному напряжению ответственность за то, что люди волей-не­волей оказались стиснутыми в обособленные слои[4]. В этих явлениях заключается трагический момент; наиболее культурный человек страдает больше всего[5]. Однако, если кто-нибудь вообще желает сохранить УІ * свое место в хозяйственном процессе, тот вынужден примириться с мыслью о существовании этих слоев. Многое при этом берет свое нача­ла в области чисто человеческих отношений, многое в области полити­ки. Но в наиболее чистом, в наиболее наглядном виде, возникновение и отвердевание слоев, выступают пред нами в области хозяйственного права.

Интересно проследить, как заколебались старые территори­альные границы под натиском «хозяйственности». Географи­ческое распределение государственных границ, которые установлены большей частью лет 50100 тому назад, не соответствует больше потребностям наших дней, пропитанных духом хозяйственности. Возникла проблема хозяйственных провинций, во многих от­ношениях еще туманная, однако, уже намеченная и даже признанная в государственной конституции и в некоторых специальных законах, как напр., в законе об электричестве. Медленно, но верно, она делает неко­торые успехи. Мы могли бы написать отдельную обширную главу о том,

 

 


13

как эта проблема проникла в образование концернов, в контакте фабрич­но-заводских комитетов между собою, как она вентилируется при объединении промысловых и потребительских обществ, как распределение поставок, а также распределение электрических и водных сил произво­дится независимо от административных границ и создает свои собствен­ные границы, основанные на хозяйственном признаке[6].

Но на первом плане стоит не это территориальное расслоение, а расслоение человеческих масс, своеобразное, болезненно-необходимое. Никогда оно не охватит всей нашей жизни, но оно нас за­трагивает во многих важных и болезненных местах[7], оно угрожает охватить хотя бы те области нашей жизни, которые ярче всего осве­щены «хозяйственным правом».

Наши мысли при этом не могут отрешиться от традиционных представлений, и наш взор теряет свою ясность, не умея отличать своевременное от несвоевременного. Нам приходит в голову «сословное деление», которое в прошлом владело умами людей и отчасти закона­ми, то деление на дворянское, мещанское и крестьянское сословия, на котором в значительной части построено Прусское Уложение. Нам при­ходит также в голову простая формула об имущих и неимущих клас­сах, которую еще в прошлом поколении поставил перед юристами Антон Менгер, крупный австрийский ученый и социалист, оплодотво­ривший ею наше нарождавшееся тогда Гражданское Уложение. В на­стоящее время эта группировка и расслоение очерчены гораздо резче, более разносторонне и более жизненно. Оно опять-таки базируется на действующем, движущемся и двигающем хозяйственном процессе.

Огромное количество примеров этому бросается в глаза всякому, кто в достаточной степени усвоил понятие о хозяйственном праве и с точки зрения этого права рассматривает новые и новейшие явления. Особенно живо это расслоение проявляется в области трудового права. Тут резко противопоставляются слой трудящихся и слой рабо­тодателей. Но этим дело не ограничивается. Внутри этих крупных ка­тегорий процесс разделения и расслоения продолжается глубже. Раньше всего отмечается крупное деление трудящихся на три группы: рабочих, служащих, чиновников; это деление, чем дальше, тем сознательнее кон­струируется и основывается на все более возрастающем количестве объективных признаков. Всем этим трем группам свойственна определен­ная градация, основанная на заработной плате и жалованье; эта градация порождает некрасивую пронырливость, постоянную, развра-

 


19

щающую и деморализующую борьбу за переход из 4-го разряда в пя­тый или шестой, из 11-го в 12-й или 13-й и т. д.[8] Это же имеет место в тарифных соглашениях служащих, хотя и не столь гласно и очевидно, как среди чиновников. Из лона тарифов выросли специальные камеры по разбивке на категории; неделями они возятся над тем, чтобы про­вести распределение по разрядам и отнести того или иного в тот или иной разряд. Каждый в отдельности неминуемо попадает в эти сети та­рифных расслоений. Потом опять начинаются повышения, стремления подняться вверх; все это почти становится драматическим, если вооб­ще можно говорить о драматизме в таких сухих материях. Возьмем для примера выделение, так называемых, «ответственных служащих», кото­рые давно уже выделились в обособленный слой, с самостоятельной соб­ственной прессой, собственными лидерами, собственными проектами[9]. Или возьмем еще для примера торговых агентов, страховых агентов и тому подобные слои, которых пытаются путем тарификации привлечь в огромную армию служащих; однако, у них свежи в памяти остатки их самостоятельности, и за эту самостоятельность они вступают в борьбу. Однако, это движение захватывает не только область труда. Всю­ду, где появляется «хозяйственность», возникает и расслоение. Армия земельных арендаторов и армия землевладельцев наступают друг против друга в борьбе за выгоду. Расслоение квартиронанимателей и домовла­дельцев уже давно обнаружилось в общественной жизни. Эта группи­ровка уже достигла организованных форм настолько, что в крупных домовладениях больших городов квартиронаниматели объединяются в домовые комитеты на подобие тому, как в промышленных предприятиях персонал объединяется в фабрично-заводские комитеты.

При этом, как только в хозяйственном процессе формируются но­вые созвездия, тотчас же возникают все новые слои. Всякий наблюда­тель не мог не забыть того, как проблема поселкового строительства преобразовывала и группировала людей. Вначале казалось, что тут воз­можны только две стороны: крупные землевладельцы, которые должны предоставить необходимую землю, и поселенцы, которые должны ее получить. Однако, как только были сделаны первые практические шаги, то среди поселенцев обнаружился внутренний антагонизм: новые посе­ленцы и коренные жители выступили друг против "друга: одни, вынуж­денные уйти из городов и стремившиеся в деревню, а другие, находив­шиеся уже там, желавшие только расширить свои крохотные участки и повысить их доходность. Кто мог считаться с отдельными горожана­ми или отдельными поселенцами при этом неожиданном, почти голово­кружительном, развитии поселкового строительства? По крайней мере, общественное суждение с самого начала вращалось вокруг целых слоев, их возникновения, интересов и антагонизма.

Все это, естественно, нашло свое отражение в области пра­ва. В настоящее время мы встречаем неоднократно, что законы так и


20

начинаются со слов: «служащим, в смысле настоящего закона, является; тот, который.....», «рабочим, в смысле этого закона, считается тот, ко­торый.....», «чиновником, в смысле этого закона, считается тот, кото­рый.....». И борьба за причисление к той или иной группе обостряется особенно тогда, когда все стремится к узаконению, либо государствен­ному, либо «автономному», самостоятельно созданному. Известно, что уже трижды вызывал оживленные споры вопрос о том, должно ли исчез­нуть деление на рабочих и служащих, или эти самостоятельные слои должны быть сохраняемы параллельно; первый раз уже в 1911 году, ког­да было издано постановление о государственном страховании, затем, в 1920 году при составлении закона о фабрично-заводских комитетах и теперь, в третий раз, когда в проекте