Электронные книги по юридическим наукам бесплатно.

Присоединяйтесь к нашей группе ВКонтакте.

 


 

 

 

Лапач В.А. Система объектов гражданских прав: теория и судебная практика. – М.: Юридический центр Пресс, 2002. – 568 с.

 

ISBN: 5-94201-103-6

 

Данная работа является одним из первых комплексных исследований вопросов, связанных с системой объектов гражданских прав в современном гражданском праве России. Широко представлены теоретические воззрения на природу и функции объектов гражданских прав в механизме правового регулирования, исследуется соотношение между явлениями внеправовой объективной действительности и юридическими объектными категориями, изучается системная организация объектов гражданских прав, обсуждается актуальная проблема тождества объектов гражданских прав. В тесной связи с объектными категориями рассматриваются вопросы субъективных гражданских прав, а также некоторых видов договорных обязательств. Особое внимание в работе уделено понятию имущества как организующему ядру системы объектов гражданских прав. С точки зрения системной организации объектов гражданских прав предпринят анализ денег, ценных бумаг, имущественных прав, работ и услуг, интеллектуальной собственности, информации, а также связанных с личностью неимущественных благ. Широко представлена арбитражная и судебная практика. Работа будет полезна практикующим юристам, судьям арбитражных судов и судов общей юрисдикции, преподавателям правовых и экономических дисциплин, студентам, а также всем, кто интересуется проблемами современного гражданского права.

 

 

Содержание

ВВЕДЕНИЕ

     Глава 1. ОБЩИЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ СИСТЕМЫ ОБЪЕКТОВ ГРАЖДАНСКИХ ПРАВ

 

1. Объекты прав в общей теории права

 

2. Объекты прав и объекты правоотношений

 

3. К понятию объектов гражданских прав

     4. Признаки объектов гражданских прав

 

4.1. Дискретность объектов гражданских прав

 

4.2. Юридическая привязка как признак объектов гражданских прав

 

5. О системе объектов гражданских прав

 

6. Гражданские правоотношения и объекты гражданских прав: межсистемные связи

     Глава 2. ИМУЩЕСТВО КАК ОРГАНИЗАЦИОННЫЙ ЦЕНТР СИСТЕМЫ ОБЪЕКТОВ ГРАЖДАНСКИХ ПРАВ

 

1. Понятие имущества

 

2. Вопросы оборотоспособности объектов гражданских прав

     3. Вещи

 

3.1. К определению понятия вещи

 

3.2. Земля, почва и недра: некоторые вопросы межобъектных соотношений

 

3.3. Правовой статус средств производства

 

3.4. Правовая иммобилизация вещей

 

3.5. Недвижимости и имущественные комплексы предприятий

 

3.6. К вопросу о правовом режиме нежилых помещений

 

4. Деньги

 

5. Ценные бумаги в системе объектов гражданских прав

 

6. Особенности имущественных прав

 

7. Имущественные аспекты работ и услуг

 

8. Интеллектуальная собственность и информация: вопросы соотношения с имуществом

     Глава 3. ПРОБЛЕМА ТОЖДЕСТВА ОБЪЕКТОВ ГРАЖДАНСКИХ ПРАВ

 

1. Постановка проблемы

 

2. К вопросу о тождестве объектов недвижимости: возможна ли спецификация недвижимости?

 

3. Юридическая природа доли в уставном капитале: тождество в главном

 

4. Вопросы тождества объекта в обязательственных отношениях (на примере договоров мены и купли-продажи недвижимости)

 

4.1. Мена как фактическое и юридическое отношение. Из истории договора мены

 

4.2. Мена недвижимостей: ограничительные тенденции и запреты

 

4.3. Цена недвижимости и договор мены

 

4.4. Стоимость и цена недвижимости в рыночном и налоговом аспектах

 

4.5. Об элементах договора мены недвижимости

 

ЛИТЕРАТУРА

 

ВВЕДЕНИЕ

В окружающей нас повседневности мы обычно не обращаем особого внимания на вещи, которые, что называется, всегда под рукой, которые нужны нам так же, как хлеб и воздух. Как это часто бывает в жизни, наиболее привычные, близкие каждому предметы и явления, о которых, казалось бы, все и всё уже знают, вдруг раскрываются с новой, неожиданной стороны, стоит лишь переменить взгляд, избрать несколько иной подход к ним. Так и в праве, распространенное представление об объектах чаще всего исходит из соображения об изначальной данности юридического объекта, некоторой априорности его существования до права и независимо от права. До некоторой степени это так, но лишь до некоторой степени. Более внимательный взгляд скоро обнаружит, что понятие объекта применительно к явлениям права в действительности характеризуется исключительной сложностью и отсутствием собственно единообразного понимания его сущности.

Это вполне объяснимо с точки зрения теоретико-познавательной: материя неисчерпаема и многообразна, углубление в нее бесконечно. И все же каждая наука определенным образом фиксирует достигнутый на тот или иной момент времени уровень положительного знания о своем предмете в системе базовых категорий и понятий, служащих опорой для производных концептуальных, теоретических систем и вытекающих из них практических приложений.

Для фундаментальной правовой науки – общей теории государства и права – одним из наиболее принципиальных понятий является понятие правового отношения, которое на уровне отраслевых юридических дисциплин уточняется сообразно особенностям предмета и метода той или иной отрасли права. Но в любом случае, и в общетеоретических трудах, и в исследованиях сугубо отраслевого характера, отображается объективно присущее правоотношению свойство выступать особой юридической формой социальной связи между лицами, обладающими качествами субъекта права, причем целью этой связи является достижение сторонами преследуемого ими и законного результата. Такой результат обычно называют объектом правоотношения. Существует необычайное множество трудно согласуемых друг с другом представлений об объекте правоотношения, которые, однако, в конечном счете могут быть сведены к монистическому либо к плюралистическому пониманию объекта. В первом случае объект правового отношения характеризуют обычно как поведение обязанного лица либо как результат такого поведения, являющийся благом для субъекта управомоченного. Во втором случае под объектом правоотношения понимают те разнообразные материальные и духовные феномены, по поводу которых лица и вступают между собою в юридические отношения. Конечно, каждое из предлагаемых решений имеет свои модификации и развития, между ними наблюдаются переходные и объединительные процессы, которые нам еще представится возможность обсудить. Сейчас же важно отметить, что общетеоретическое понимание объекта правового отношения (в любых возможных вариантах такого понимания) основывается практически во всех случаях на данных, доставляемых только одной отраслевой юридической дисциплиной – наукой гражданского права. Можно утверждать даже, что эмпирический материал и теоретические положения науки гражданского права в части понятия гражданско-правового отношения, его структуры (субъектов и объектов) и содержания прямо и непосредственно экстраполируются на соответствующую область общей правовой теории. Случайно ли это? Думается, ни о какой случайности не может быть и речи. Точнее будет утверждать, что в подобном взаимодействии общей и специальной правовых наук проявляется общецивилизационная значимость и самостоятельная ценность частного права, выработавшего в процессе длительной исторической эволюции непревзойденные по точности формы и по богатству содержания универсальные юридические конструкции для построения отношений между юридически равными и автономными субъектами. Но здесь же следует обратить внимание на то обстоятельство, что в рассматриваемом плане между теорией права и наукой гражданского права существует некоторая асимметрия. Проявляется она в том в первую очередь, что частно - правовая теория еще со времен классических римских юристов обращалась и не могла не обращаться к изучению чисто правовых сторон тех реальных вещей, которые составляли материальную основу существования человека и являлись предметами вещных и обязательственных прав. Признание жизненной важности таких реалий позволило со временем сформировать в частном праве понятие объектов гражданских прав, которое так или иначе находило свое выражение в позитивном праве, чаще всего в виде объектов вещных прав (права собственности – в первую очередь). Достаточно рано цивилистическая мысль укоренилась во мнении, что субъективное гражданское право не может существовать в отрыве от своего объекта, хотя в практическом законодательстве эта идея далеко не всегда находила свое адекватное воплощение. Что же касается общей теории права, то именно это положение науки гражданского права воспринималось всегда с известной осторожностью. И это понятно, ведь предмет общей теории права образует вся совокупность правовых явлений и она (теория) изучает юридические отношения любой отраслевой принадлежности, в которых иногда обнаружить объект бывает непросто или же таковой отсутствует. Возникает ситуация, когда часть правовых отношений имеет полный элементный состав (то есть включают в себя объект), другие же каким-то образом существуют без видимого объекта. К тому же следует заметить, что в современном гражданском праве России легально закреплены лишь объекты гражданских прав (глава 6 ГК РФ), но не объекты гражданских правоотношений и, тем более, не объекты гражданского права. Поэтому уже на дальних подступах к изучению сущности объектов именно гражданских прав обнаруживается настоятельная необходимость понять, существует ли «объект» как явление системы права в целом и как категория общеправовой теории. Дальнейшее продвижение по этому пути заставляет обратить внимание на соотношение объекта права с объектом правоотношения и попытаться уяснить, насколько эти понятия близки или, напротив, далеки друг от друга.

Две эти взаимосвязанные задачи определили начальные этапы предлагаемого исследования, которое, учитывая очевидные взаимосвязи понятия «объект» с неюридическими дисциплинами, потребовало привлечения данных общественных наук, прежде всего философии, социологии, экономической теории. Что же касается собственно правовой науки, то, естественно, наиболее ценные выводы по интересующему нас вопросу дают философия и общая теория права, юридическая антропология и, конечно, собственно наука гражданского права. Кроме обращения к произведениям классиков отечественной цивилистики и работам современных российских ученых, автор посчитал целесообразным привлечь в значительном объеме капитальные исследования видных зарубежных правоведов, прежде всего представителей германской юридической науки XIX – начала XX вв., то есть периода, предшествовавшего и непосредственно следовавшего за принятием Германского Гражданского уложения. Выбор именно этого временного интервала объясняется тем, что как раз в это время шли наиболее интересные и продуктивные дискуссии по интересующему нас вопросу, и сейчас имеющие исключительно высокую научную ценность. Значение же германской догмы права для отечественного правоведения и законодательства общеизвестно.

Накопленный теоретический материал и эмпирические данные (в работе достаточно широко представлена судебная практика) позволяют перейти к обсуждению собственно цивилистических проблем в избранной для изучения области. Сразу же следует оговорить, что в этой монографии нет и не может быть исчерпывающего (как по объему, так и по содержанию) изложения всех проблем, связанных с объектами гражданских прав. Каждый из таковых объектов представляет собой самостоятельную проблему, в которую можно углубляться бесконечно. Наша цель заключалась в ином, а именно в попытке, может быть, одной из первых, рассмотрения объектов гражданских прав как определенным образом организованной системы. Требования общей теории систем, которая в данном случае использовалась как специальный метод исследования, во многом предопределили и направления дальнейшей работы, и структуру изложения материала. Так, абсолютно необходимым явилось изучение понятия объектов гражданских прав и дефинитивных признаков таковых, особое внимание в работе уделено имуществу как организационному центру системы гражданских прав. Подобная методологическая установка существенным образом повлияла и на подход к изучаемому материалу. В частности, объекты гражданских прав, которые в исходном состоянии не входят в «имущество» (работы, услуги, информация, исключительные права) затрагиваются и освещаются нами лишь в той мере и степени, в какой они, в некоторых своих проявлениях, обнаруживают связь с имуществом. В процессе исследования современных представлений об имуществе, в основном применительно к вещам, деньгам, ценным бумагам, обозначилась проблема тождества объектов гражданских прав, которая, как представляется, в настоящее время может быть лишь поставлена, но до разрешения которой как в теоретическом, так и в практическом отношении еще далеко.

Некоторые взгляды и положения, отраженные в настоящей работе, ранее были воспроизведены в книге «Проблемы объектов гражданских прав» (Ростов-на-Дону: Издательство СКАГС, 2001. – 248с.), написанной в соавторстве с проф. Зинченко С.А. и проф. Шапсуговым Д.Ю., которым автор выражает искреннюю благодарность за совместный труд.

Автор надеется, что предлагаемая вниманию читателя новая работа окажется полезной для всех, кто профессионально занимается правом, прежде всего правом гражданским.

 

1. Объекты прав в общей теории права

Современное гражданское право России, становление и развитие которого прямо связано с принятием в 1994 - 2001 годах первой, второй и третьей частей Гражданского кодекса, в значительной степени ориентировано на соответствие принципам свободной рыночной экономики и является по своей сути частным правом. Переход от огосударствленной экономики советского периода к экономике нового, рыночного типа, потребовал глубокого реформирования всей системы законодательства - от конституционного до уголовного. Естественным образом, эти процессы реализуются и в гражданском законодательстве. Одним из наиболее отчетливых признаков реформирования законодательства является в значительной степени новый подход к регулированию объектов гражданских прав в части первой Гражданского кодекса России. Это регулирование (в идеале) должно обеспечивать достижение трех основных взаимосвязанных целей. Во-первых, нормы права именуют (номинируют) объекты гражданских прав и определяют (закрепляют) их юридические статусы. Во-вторых, нормами права очерчиваются юридические режимы, в которых могут находиться те или иные объекты гражданских прав. В-третьих, нормы права устанавливают порядок и правила обращения соответствующих объектов. По степени реализации указанных целей в системной взаимосвязи всех действующих норм во многом можно судить об эффективности (реальной и потенциальной) регулирования общественных отношений прежде всего имущественного характера. Поэтому одна из наиболее ответственных и сложных проблем, стоящих перед правовой наукой, заключается в теоретическом освоении базисной категории объектов права и отраслевой категории объектов гражданских прав в частности.

В понятийном аппарате науки гражданского права имеется ряд основополагающих категорий, отражающих, во-первых, универсальную характеристику различных общественных отношений, составляющих предмет самого гражданского права (возникновение их по поводу имущественных либо неимущественных благ или в связи с ними при регулировании данных отношений особым гражданско-правовым методом) и, во-вторых, обобщающих те многообразные индивидуально-конкретные материальные и иные блага, по поводу которых или в связи с которыми возникают гражданские правоотношения, происходит непосредственная реализация норм объективного права при наличии для этого необходимых юридико-фактических предпосылок. Эти блага принято именовать объектами гражданских прав, к каковым, согласно ст. 128 действующего Гражданского кодекса России, отнесены вещи, включая деньги и ценные бумаги, иное имущество, в том числе имущественные права; работы и услуги; информация; результаты интеллектуальной деятельности, в том числе исключительные права на них (интеллектуальная собственность); нематериальные блага. Блага выступают как объекты прав не только в силу прямого обозначения их в данном качестве по закону, но и, что гораздо существеннее, вследствие того, что именно на них так или иначе направлено поведение субъектов гражданского права, вступающих в отношения друг с другом. Иными словами, существование неких внеюридических субстанций (материальных и иных благ), по поводу которых в рамках гражданских правоотношений выражаются интересы и выстраивается взаимное поведение их субъектов, есть необходимая предпосылка возникновения, существования, развития и осуществления гражданского права как такового.

В принципе внеюридические материальные и нематериальные блага представляют собой определенные константы социального бытия, включенные в ткань общественных отношений, которые в свою очередь испытывают мощное воздействие не только со стороны права, но и иных институтов, таких как идеология, социальная психология, традиции, обычаи и т.п. Однако только право в силу свойственных ему признаков нормативности и общеобязательности способно не просто санкционировать, допустить участие тех или иных благ (объектов) в гражданском обороте, но и свойственными ему методами, приемами регулирования (предписание, дозволение, запрет), исходя из соображений экономической политики, идеологии и публичного порядка ввести оборот этих благ в требуемое русло, очертить границы обращения соответствующих благ либо вовсе исключить те или иные из них из оборота. Чем меньше подобных исключений либо ограничений, тем "либеральнее" правовая система, тем более адаптирована она к потребностям рыночной экономики, и наоборот.

Объективные основания системы права состоят в предметных особенностях регулируемых правом общественных отношений, в конечном счете - в специфике экономических отношений. Система права вместе с системой законодательства составляют более крупное образование - правовую систему, содержанием которой следует считать систему права, а формой - систему законодательства. Системность правовых явлений представляет собой одну из наиболее сложных проблем, стоящих перед юридической наукой во всех ее подразделениях - от общей теории права до самых конкретных отраслевых наук. Характеристика права как системы обычно опирается на философское понимание систем и включает в себя указание на два непременных признака правовой системы. Во-первых, правовая система есть органически целое явление, обусловленное реально наличествующей системой общественных отношений и потому имеющее столь же объективное существование. Право, с одной стороны, отражает в специфической форме эту систему отношений, а с другой стороны, оказывает на нее регулирующее воздействие. Для системы права характерны единство и взаимосвязь норм, которые не могут функционировать изолированно, их регулирующая сила состоит во взаимосогласованности и общей целенаправленности. Любой структурный элемент, извлеченный из системы права, лишается системных функций, а следовательно, и социальной значимости. Во-вторых, система права характеризуется наличием в ней неодинаковых по содержанию и объему структурных элементов (норм, институтов, подотраслей, отраслей)[1]. Подобное подразделение системы права на составляющие ее элементы есть, конечно же, некоторое (вполне объяснимое и даже необходимое) упрощение действительного положения вещей, поскольку каждый из названных элементов не просто внутренне структурирован, но и более того, внутренне системен. Так, даже строение элементарной клеточки юридической материи - нормы права (не говоря уже о структурно более сложных правовых феноменах) - убедительно говорит о том, что составные части нормы есть не простая совокупность, а своеобразное системное образование, имеющее собственное качество. Построение системы права из названных внутренне - системных элементов представляет собой весьма специфическое отражение с помощью юридических средств и инструментов системы объективно существующих общественных отношений, подвергающихся правовому регулированию и правовому воздействию (предмет правового регулирования). Эти отношения, составляющие предмет права в целом и предмет каждой правовой отрасли в частности, в силу их фактической неоднородности и разнообразия требуют применения к себе особых приемов воздействия (методов), которые воспроизводятся прежде всего в строении и содержании юридических норм, институтов, отраслей и даже надотраслевых образований (правовых общностей, например, частного и публичного права).

Сейчас, когда общественный строй современной России находится в сложном переходном процессе, цель которого состоит в построении социально ориентированной рыночной экономики, именно гражданское право является концентрированным выражением основных начал и принципов свободного рыночного хозяйствования, базирующегося на инициативе и активности экономических субъектов. Они же, эти принципы и начала, оказывают мощное модернизирующее влияние и на иные правовые отрасли, которые в той или иной степени вбирают в себя также цивилистические методы и инструментарий. Гражданское право с его принципами и методом регулирования общественных отношений на основе равенства и свободы выступает мощным интегративным фактором для всей правовой системы, устремленной в конечном счете к утверждению в социальной практике одного из высших достижений человеческой цивилизации - правового государства как неразрывного сочетания идеи (теории) правовой государственности с непосредственным воплощением ее в организации политической власти и обеспечении прав и свобод личности. Поэтому эмпирический и теоретический материал, полученный при разработке целого ряда цивилистических проблем, которые на первый взгляд представляются вопросами вполне частного, сугубо отраслевого, узкоспециального порядка, зачастую позволяет получить данные, имеющие гораздо более общее, межотраслевое, а может быть, и универсально-правовое значение. К числу таковых можно отнести и проблематику объектов гражданских прав. Категория объектов гражданских прав исключительно важна не только для права гражданского самого по себе; она является в известной мере универсальной, сквозной, пронизывающей и иные правовые отрасли, нормы которых так или иначе регулируют имущественные отношения либо охраняют имущественные (в установленных случаях - и неимущественные) права и интересы. В этом плане следует особо подчеркнуть, что понятие "объекта" в праве имеет вполне определенную (и весьма значительную) ценность даже в некотором отрыве от своей цивилистической основы и за пределами действия частного права как такового.

Предметом права является специфичная социальная материя - общественные отношения, для которых юридическими нормами устанавливаются пределы возможного либо задаются модели должного поведения их субъектов. Для всякой материи единственным способом бытия служит ее движение, проявляющееся во взаимодействии внутренних элементов любой (в том числе и социальной) материальной системы с факторами иных, внешних по отношению к первой, систем, которые в своей совокупности образуют среду ее бытия, существования, обитания. Общественные отношения, урегулированные нормами права, образуют лишь одну из таких социально-материальных систем, основным источником движения которой является взаимодействие с ведущими элементами и факторами иного образования в сфере социального пространства - фактических общественных отношений. Если иметь в виду результат исторического развития системы права, фиксируемый на каждый данный момент времени, то эта система предстает как явление объективного порядка, не зависящая от воли конкретных лиц - участников соответствующих общественных отношений. О такой объективности социально-правовых феноменов в своей "Философии права" писал Гегель: "Право, вступившее в наличное бытие в форме закона, есть для себя, самостоятельно противостоит особенному волению и мнению о праве и должно сделать себя значимым как всеобщее"[2]. Однако объективность эта особого рода. С одной стороны, она характеризует лишь определенное соответствие сущности и характеру регулируемых отношений содержания уже имеющихся правовых норм, институтов и отраслей, но не распространяется (по крайней мере как решающий фактор) на процесс правообразования и на его результат - законодательство. С другой же стороны, «объективность объективного права» изначально подрывается субъективным характером правогенеза, то есть теми индивидуальными и социальными сознательно-волевыми импульсами, источниками которых является природная, социальная и духовная реальность. Рассматривая взаимозависимости между правовой системой и окружающей ее средой, О. Е. Мешкова верно заметила, что система формирует и проявляет свои свойства в процессе взаимодействия со средой, под которой следует понимать внешние по отношению к конкретной системе объекты, каковыми могут быть предметы, явления, отношения и т.п. Однако из этого справедливого в целом наблюдения вытекает несколько неожиданный вывод о том, что в данном случае такой средой является то, что может воздействовать на правовую систему: этим является только специальный субъект, а именно государство в лице его органов, и мы можем рассматривать его, во-первых, как управляющий центр правовой надстройки, а, во-вторых, как источник возмущающего воздействия на правовую систему и фактор, который может привести к разрушению системы при определенных условиях. Иначе, по мнению О. Е. Мешковой, пришлось бы признать, что на систему права посредством воздействия на систему источников права могут оказывать влияние граждане, юридические лица путем, например, проведения инкорпорации законодательства. А это противоречит не только теории, но и практике - система права не перестраивается под произвольным воздействием этих субъектов[3]. Действительно, под произвольным воздействием система права не перестраивается. Однако произвольное воздействие на правовую систему и волевое воздействие на нее - это феномены принципиально различного порядка. Той средой, от которой зависит движение, развитие права, вряд ли служит именно государство и его институты, если понимать их как явления социальной и правовой реальности, абсолютно внеположенные субъективным проявлениям воли (индивидуальной, групповой, классовой наконец). И потом можно ли вообще рассматривать государство как внешнюю среду существования права? Положительный ответ на эти вопросы был бы, на наш взгляд, недопустимым упрощением тех сложных действительных соотношений, которые обнаруживаются между правом и государством, в особенности если речь вести о государстве правовом. Один лишь факт из истории. В 1814 году известный немецкий правовед Антон Фридрих Юстус Тибо опубликовал небольшую работу "О необходимости общего гражданского права в Германии" (переиздана в 1997 году к 100-летнему юбилею Германского гражданского уложения), в которой страстно доказывал целесообразность создания в послевоенной Германии единой системы гражданского права для политического, экономического и социального прогресса немецкой нации[4]. Другой известнейший юрист Ф. К. Савиньи в том же году публикует книгу "О призвании нашего времени к законодательству и правоведению", в которой обосновывает несвоевременность таких объединительных тенденций ввиду неготовности к этому немецкой юридической науки, которая еще не выработала достаточно единых представлений по многим существенным вопросам. Возникла дискуссия, в которой на стороне Тибо выступил сам Г. Гегель, писавший: "Правители, которые, подобно Юстиниану, дали своему народу, пусть даже бесформенное, собрание законов, а тем более те, которые дали ему земское право в виде упорядоченного и определенного кодекса, не только стали величайшими благодетелями народов и с благодарностью восхвалялись ими, но и совершили этим великий акт справедливости"[5] . Справедливость же кодификации, пусть даже "сырой" и неупорядоченной, Гегель видел в обеспечении доступности действующего права для всех, а не только для тех, кто подходит к нему с достаточной образованностью. Как известно, первая общегерманская кодификация гражданского права имела место только в 1896 году, то есть более чем через 80 лет после того, как между Тибо и Савиньи возникла дискуссия по этому поводу, дискуссия, привлекшая к себе широчайшее общественное внимание[6]. Сам фактор времени примирил спорящие стороны, вернее, их идеи: кодификация все же состоялась, но состоялась не ранее того, как доктрина выработала наконец требуемые для нее положения. С другой стороны, мы знаем, насколько идеи германского частного права повлияли на умонастроения российских дореволюционных цивилистов и в конечном счете на формирование российского частного права. В литературе справедливо отмечено, что российское гражданское право развивалось под мощным германским влиянием и потому и сегодня наиболее близко к германской ветви права. По старой университетской дореволюционной традиции ученых-юристов отправляли на стажировку в Германию. Там стажировались самые известные российские цивилисты Д.И. Мейер, К.П. Победоносцев, М.Ф. Владимирский - Буданов, Г.Ф. Шершеневич и другие. Они посещали лекции знаменитых немецких юристов Савиньи, Виндшейда, Тибо и многих других. Российские цивилисты переняли юридическую технику построения Гражданского кодекса, ее пандектный принцип. Не отказались от этого принципа и в советское время. Возрождающаяся российская цивилистика также не забывает этих традиций[7]. Преемственность в этом отношении отмечает и М. И. Брагинский[8]. Конечно, каждая историческая эпоха имеет свою центральную нормотворческую проблему и свою законодательную интригу. Известно, насколько драматически складывалось обсуждение первого Гражданского кодекса РСФСР 1922 года, проходившее в острой дискуссии между юристами старой школы и активистами нарождающегося советского права на фоне радикально изменившейся идеологии и социально-экономической политики государства диктатуры пролетариата. Отголоски этой дискуссии в тексте кодекса видны, что называется, невооруженным глазом. Известно, какие трудности концептуального порядка пришлось преодолевать разработчикам действующего Гражданского кодекса России. Естественным образом принимаемое законодательство и нормы объективного права не могут не отражать некоего синтеза идей, положений, концепций составителей законов и в этом смысле можно говорить о субъективном характере по меньшей мере начальных стадий правотворческого процесса. Лишь когда закон становится частью норм объективного права, субъективные моменты в нем гаснут и затухают. В связи с обсуждаемым вопросом уместно вспомнить, что виднейший немецкий цивилист Г. Ф. Пухта уже достаточно давно подчеркивал волевую общенациональную основу правогенеза: "Право есть общая воля всех членов правового общества… Право создается впервые не государством, напротив, последнее предполагает уже правовое сознание… Эта воля не есть воля народа, как составной части государства, но народа как естественного союза, составляющего фундамент государства. Государство предполагает право, но, в свою очередь, служит необходимым восполнением последнего…"[9].

В трактатах Ж.Ж. Руссо содержится очень тонкое замечание, которое и сегодня может быть положено в качестве философского обоснования и правотворчества, и теории разделения властей: "Законодатель - во всех отношениях человек необыкновенный в Государстве. Если он должен быть таковым по своим дарованиям, то не в меньшей мере он должен быть таковым по своей роли… Это - должность особая и высшая, не имеющая ничего общего с властью человеческой. Ибо если тот, кто повелевает людьми, не должен властвовать над законами, то и тот, кто властвует над законами, не должен повелевать людьми"[10]. Не требует особых пояснений, что под «неповелеванием людьми» Руссо понимал отнюдь не отрицание функций социального управления у законодательной власти, а распределение, разделение этой функции между различными органами государственной власти. Помимо прочего, нам представляется важным отметить, что для Руссо законодатель - это человек, наделенный волей. Правотворчество на всех стадиях этого процесса, от проявления законодательной инициативы до принятия нормативного акта и введения его в социальную жизнь есть деятельность волевая и, следовательно, внешняя форма правовой системы - законодательство, имеет субъективно-волевую (но не субъективистскую!) природу. Эти соображения показывают, что правовая система как единство содержания (системы права) и юридической формы (системы законодательства) представляет собой диалектически сложное сочетание. В нем объективность содержательного момента в самой значительной степени зависит от объективности отражения законодателем реально имеющих место предметов, явлений, процессов и закономерностей внеюридической действительности, точнее сказать, не столько отражения самих этих внеправовых феноменов во всей полноте их признаков и взаимосвязей, сколько в отображении средствами права необходимых и достаточных для правового регулирования, юридически релевантных свойств, признаков и функций этих реалий.

Проблемы соотношения и взаимосвязи между объективной действительностью в целом и правовой системой как особой частью этой действительности относятся к наиболее сложным в философии права и правовой теории. Преимущественно в рамках общей теории государства и права, а также права гражданского различным образом ставились и решались вопросы о корреляциях фактических и правовых отношений, сущности и строении последних, понятии о субъектах и объектах права и правоотношений, субъективных правах и обязанностях. При этом выявляется широчайший диапазон воззрений относительно названных базовых категорий, границы которого очерчиваются главным образом общим правопониманием представителей той или иной научной школы, того или иного ученого. И это объяснимо, ибо в данной предметной сфере сконцентрированы основные онтологические, гносеологические и аксеологические проблемы правовой теории, проблемы, без решения которых немыслимо продвижение и в отраслевых правовых дисциплинах.

Весьма отчетливым образом взаимосвязи между правом и социальной (внеюридической) реальностью прослеживаются именно в объектных категориях, которые в разном качестве и различным образом, но так или иначе присутствуют и используются всеми без исключения правовыми отраслями и соответственно описываются отраслевыми правовыми науками.

Предостерегая от механистического понимания такого взаимодействия, использования примитивных и ложных философских представлений, идеологических фантомов советского и постсоветского общества, С.С. Алексеев отметил, что эта обусловленность не является такой, когда юридические отношения представляют собой всего лишь "правовой слепок", "юридическую фотографию" с данного участка жизни общества, данных фактических отношений. Но в то же время "сама по себе обусловленность права фактическими отношениями (а также целями и задачами, преследуемыми при осуществлении правового регулирования) - факт несомненный, очевидный. Эта обусловленность, в частности, проявляется в содержании правовых норм и институтов, в формировании всевозможных разновидностей юридических отношений, в их дроблении, разветвлении на все новые подвиды, когда особенности той или иной разновидности, подвида данных юридических отношений (допустим, подряда или аренды в гражданском праве или ответственности за кражу имущества в уголовном праве) зависят от "предмета" - своеобразия соответствующего участка общественной жизни. Допустим, от того, осуществляется ли аренда транспортных средств или же аренда жилья, произошла ли кража домашнего скарба или же кража оружия из охраняемых военных складов"[11]. В другой из своих недавних работ, обращаясь к философскому учению И. Канта о «чистом праве», С. С. Алексеев справедливо обратил внимание на то, что верный и очевидный сам по себе тезис об обусловленности права явлениями материальной действительности имеет ограниченное значение в отношении глубины познания. «Взаимосвязь и взаимообусловленность явлений приводит к тому, что каждое из них получает как бы отпечаток от всех других, начинает нести на себе следы других явлений, находящихся с ним во взаимосвязи, и это при всей значимости такой взаимообусловленности становится одновременной преградой к пониманию своеобразия данного явления, его самобытной природы (что в конечном счете не дает возможности в полной мере выявить специфику существующих здесь взаимных отношений и взаимообусловленностей)»[12]. Отталкиваясь от известных кантовских положений о том, что «право как выражение всеобщей воли может быть только одно и касается только формы права, а не его материи или объекта, на который я имеют право», С. С. Алексеев делает чрезвычайно важный вывод о том, что по своей философской сути идеи Канта о форме и содержании – это, наряду с мыслью о высокой значимости формы вообще, идеи о собственной ценности права как особой объективной (практической) реальности: «собственная материя права как особой реальности в обществе – это значительное, многогранное, сложное по своей органике социальное богатство, без понимания и должной оценки которого все последующие научные философские и социологические характеристики лишаются своей основы и подчас по этой причине превращаются в одни лишь околонаучные спекуляции»[13]. Ссылаясь на предшествующую свою работу по философии права (1997 года), где основные черты собственного содержания права были представлены как догма права, правовое содержание (или юридическая структура) и правовые идеи, С. С. Алексеев характеризовал последние как те интеллектуальные, духовные положения, которые проникают в саму плоть права, определенным образом объективируются в ней и в виде основополагающих правовых начал, правовых принципов выступают в качестве центрального звена всей собственно-правовой материи. Правовые идеи, как полагает С. С. Алексеев, в содержание права (тем более права позитивного) не входят, они есть главное содержание иного явления в юридической сфере – правосознания, которое отделено от собственно права строгой, довольно четкой и зримой гранью. Правосознание – область сугубо духовной, субъективной жизни людей, существующая независимо от того, получила она или нет внешнюю «предметную» объективизацию. Позитивное же право – явление внешне объективированное, находящее свое собственное бытие через язык, письмо, документ, а затем и через практическую опредмеченную деятельность людей и потому существующее в виде институционного образования (что и находит свое выражение в «догме права»). Проводя строгие различия между правом и правосознанием, С. С. Алексеев отмечает, что правосознание как явление субъективного порядка не только тесно и многообразно взаимодействует с правом как объективированным институционным образованием, но и нередко в процессе регуляции как бы выходит с ним на одну плоскость и даже проникает в самую его плоть, содержание. Упомянутые основополагающие идеи потому и прорываются в иную, инородную для них среду – в само объективное право, что они предназначены для «захвата» в объективном праве центрального места, его командного поста. И происходит подобный захват, как полагает С. С. Алексеев, по той причине, что идеи известного рода

либо как бы аккумулируют, переводят на язык правовых категорий и представляют в концентрированном виде материальные, духовные, нравственные начала данного общества, заложенные в его строе интеллектуально-ценностные установки и тенденции,

либо выражают узкоклассовые, групповые, этнические установки или даже, как это, увы, случилось в области коммунистической идеологии, - узко-доктринерскую философскую концепцию, которая нацелена на то, чтобы подчинить себе всю правовую материю, а через нее – и реальную действительность[14].

Размышления С. С. Алексеева о самостоятельной ценности собственной материи права все же в конечном счете приводят к тому, что через правосознание в плоть положительного права проникают, внедряются и закрепляются в нем в виде руководящих принципов и категорий главнейшие правовые идеи, представляющие «в концентрированном виде материальные, духовные, нравственные начала данного общества». Но что же явилось той основой, тем субстратом, на котором такие идеи могли возникнуть? Если исключить их (идей) формирование на базе неверных философских посылок, то остается единственная возможность: источником образования правовых идей могут являться лишь внеправовые феномены материальной и духовной реальности, социальная практика в широком смысле. Все эти бесконечно многообразные предметы и явления, воспринимаемые сознанием и отображаемые определенным образом правосознанием, и являются действительным источником правовых идей, принципов и категорий. Таким образом, поскольку правовое сознание «обречено» иметь свои основания в эмпирической области, «чистого права» в реальной действительности не было, нет и не будет никогда, что с предельной отчетливостью и показывает С. С. Алексеев. Но он же полагает, что «чистое право» как образ права, очищенного от чувственных и иных влияний есть продукт законодательного разума, который в свою очередь «очищен», ибо не принимает в соображение ни одной из эмпирических целей. В этом отношении «чистое право» представляет собой по своей сути реальное бытие чистого разума, притом – как можно предположить – чистого разума в его высшем выражении, которое возможно в реальной (внешней) практической жизни людей. С рассматриваемой точки зрения чистое право оказывается «формой», способной, а, возможно, и призванной «дать» людям в высшей степени значимое для них, для их практической жизни духовное благо, - реальное нормативно-правовое бытие категорического императива[15]. При этом С. С. Алексеев с полным основанием пишет, что активным центром, фокусом, смыслом юридической структуры становятся субъективные права, открывающие простор свободной, по усмотрению (по «произволу»), деятельности лиц, что требует не только настройки всего правового материала под указанную центральную правовую категорию, но и воплощения в праве также и иного, более высокого пласта духовной культуры[16]. Действительно, правовая идея о субъективном праве завоевывает в позитивном праве цивилизованных демократических правопорядков положение центральной юридической категории. Но вместе с тем становление и закрепление этой идеи в праве неизбежно требуют «оснащения» ее обязательными сопряженными в нею и взаимодействующими правовыми категориями субъекта прав и объекта субъективных прав. Без этих категорий, познанных правовым сознанием, «возведенных в ранг» правовых идей, закрепленных определенным образом в позитивном праве в качестве наиболее принципиальных правоположений, сама по себе идея о субъективном праве оказывается в значительной степени выхолощенной и неработоспособной. Органическую взаимосвязь между понятиями самих субъективных прав и их объектами подчеркивал еще Г. Ф. Пухта, писавший, что юридическое отношение состоит в подчинении объекта правовой воле, в подчинении, которое и образует право на объект: «С выражением «объект права» часто связывают весьма неопределенные идеи; поэтому необходимо предварительно определить и зафиксировать понятие о том, что объект права – это то, что благодаря данному праву и непосредственно через него подчиняется нашей воле»[17]. К сожалению, эта плодотворная идея получила весьма ограниченное развитие в общей теории права и в цивилистической доктрине, которые в значительной степени строились на анализе субъективного права в «чистом виде», тогда как в действительности любое субъективное право «отягощено» своим объектом. Идея «о чистом субъективном праве», равно как и идея о «чистом праве», не принимающие во внимание ни одной из эмпирических целей, объективно находятся в конфликте с правовой действительностью, которая во всех своих проявлениях и взаимосвязях ориентирована на регулирование именно эмпирической области, сферы реальных общественных отношений. Крупнейший ученый-цивилист Отто Гирке с полным основанием заметил, что естественно-правовое учение о нерушимых правах и обязанностях личности смешивает правовую идею с правом. Материально же объективное право связано с предметом, который оно и формирует; оно отыскивает волевые содержания и не может искусственно создавать правовых отношений, которые не коренились бы в них. Последовательно проводя мысль о том, что субъективное и объективное право в равной степени изначальны, что они соотносительны как понятия и обусловлены друг другом, О. Гирке полагал, что субъективное право, как, впрочем, и объективное, может быть абстрактным или конкретным. Но чем более отдаляется их исходная неразделенность, тем отчетливее проявляется некое противоречие. Объективное право все более решительно конституируется в качестве права абстрактного, так что читая или слыша о параграфах законов, мы вначале познаем право с абстрактной стороны. Напротив, субъективное право встречается нам в жизни всегда как право конкретное, которое мы наблюдаем на конкретных состояниях или процессах. Но так же как практика требует конкретизации объективного права, чтобы применить его к той или иной юридической ситуации, принимающей вид определенного правового отношения, так же и наука должна возвысить пестрое многообразие явлений правовой действительности до уровня абстракции, чтобы найти абстрактное субъективное право, соответствующее абстрактной норме. Для практики право in abstracto , для науки право in concreto – это лишь вспомогательные средства, - там как мотив решения, здесь как пример. Субъективное право, писал О. Гирке, «есть внешнее проявление силы воли или подлежания воле, властвования или подвластности. Если объективное право представляет собой ограничение воли, то субстанцией субъективного права может быть только детерминированная воля. Однако воля не пустая и бесцельная, но воля, наполненная определенным содержанием и направленная на определенную цель! Содержание любого волевого отношения, квалифицированного в качестве отношения правового, образует внешний жизненный интерес, идеальное или материальное благо, доля в общечеловеческом культурном достоянии. Целью же всех этих волевых отношений выступает удовлетворение духовных и телесных потребностей, обеспеченный доступ к жизненно-важным благам, участие в культурной жизни людей»[18]. Еще более решительно и определенно равную необходимость объекта и субъекта для самого существования субъективного права подчеркивал К. Кергер, писавший, что субъективное право есть сообщаемая субъекту правопорядком (объективным правом) власть осуществлять направленную на определенный объект волю, причем отсутствие объекта позволяет отказать в правовой квалификации огромному множеству «бессодержательных» действий, которые зачастую стремятся представить в качестве субъективных прав[19]. Другой немецкий юрист Эрнст Иммануэль Беккер, развивая в определенной степени воззрения Йеринга, Бринца, Фиттинга, Дельбрюка прямо утверждал о необходимости объектных предпосылок права и даже допускал возможность бессубъектных прав, вступая таким образом в конфронтацию с господствующей точкой зрения, согласно которой субъективное право есть не что иное, как особое отношение субъекта. Он писал по этому поводу, что в современной ему действительности субъективное право на объект должно рассматриваться скорее в качестве отношения объекта, чем субъекта; без объекта субъективное право вообще невозможно, такое право не может переходить с одного объекта на другой, оно не может распространяться на несколько объектов, как на один. По мнению Беккера (не разделяемому доктриной того времени), право на объект заключает в себе особое право из объекта, которое при известных обстоятельствах может приобрести самостоятельное значение. Отмечая, что уже римляне уделяли внимание феномену ничейных вещей (res nullius), Беккер указывал на двусмысленность этого выражения: под ничейной ни в коем случае нельзя понимать свободную и определенно бесхозяйную вещь, которая может быть любым лицом обращена в собственность последнего путем завладения ею. На самом же деле это связанная, защищенная от любого такого завладения вещь, собственник которой постоянно либо временно отсутствует или же недостаточно известен. Именно такую ситуацию Беккер именовал объектным правом[20] или правом из объекта (der objective Rechtsbestand) и отмечал, что в таких случаях современные правоведы стремятся воспользоваться фикцией субъекта, в действительности отсутствующего. Однако, по его мнению, это лишь с большей силой подтверждает вывод о том, что право из объекта остается тем же самым как при отсутствии, так и при наличии субъекта[21].

Конечно, случаи, о которых говорит Беккер, всегда существовали, существуют и не могут быть исключены ни в одном правопорядке, даже в самом развитом и исчерпывающем. Но все же они представляют собой определенные юридические маргиналии, отклонения от нормального состояния вещей, исключения, которые лишний раз подкрепляют вывод как о невозможности безобъектного субъективного права[22], так и о ненормальности чистого права из объекта в отсутствие субъекта[23].

Субъективное право, его субъекты и объекты представляют собой в совокупности равнопорядковые правовые категории, находящиеся на самом верхнем уровне юридических обобщений. Задача же построения таковых категорий не может быть решена без учета положений материалистической философии и диалектики как главнейшего ее инструмента.

Предметная определенность тех или иных фрагментов фактических общественных отношений с неизбежностью влияет и на содержание норм права, и на внутреннюю организацию (структуру) права, и на типологию правовых отношений, и на юрисдикционную деятельность особенно в той части ее, которую принято именовать юридической квалификацией.

Но необходимо отметить еще одно весьма важное обстоятельство: сами эти фактические общественные отношения, будучи предпосылкой и условием движения отношений юридических, в свою очередь обусловлены в их динамике взаимодействием с факторами внешнего порядка, каковые для данного конкретного вида взаимодействия могут быть представлены, с одной стороны, обратным влиянием на них (или их часть) элементов правовой формы, с другой же стороны (и это главное!) - воздействием на них всего многообразия иных внешних неправовых материальных и духовных образований, которые и составляют реальный мир во всех его проявлениях (вещественных и идеальных). Это последнее взаимодействие демонстрирует действительное значение внеюридических объектных реалий как важнейшего источника движения материи вообще и социальной материи в частности. Основным формам бытия - бытию вещей (явлений), бытию человека в вещно-предметном мире, специфически человеческому бытию, бытию духовного и, наконец, бытию социального - соответствуют особые материально-вещественные, духовные и социальные окружения (условия существования), с которыми и происходит взаимодействие. Именно в этом плане, как важнейший источник движения фактических общественных отношений, реально существующие предметы, явления, процессы, идеи и т.д. и представляют собой эмпирический материал для познания объективно наличествующих закономерностей бытия и развития не только живой и неживой природы, но также и общества и человеческого сознания.

Теоретико-познавательное (гносеологическое) понимание материи отказывается от всех индивидуально-конкретных и даже общих типических свойств и признаков материальных предметов, образований и систем, устанавливая для них лишь способность существовать независимо от сознания человека и человечества, отражаясь в этом сознании. Эту мысль, лежащую в основе материалистической философии, предельно четко сформулировал В. И. Ленин: "Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них"[24]. Познавательная деятельность человека во всех ее формах, от чувственного познания до рационального (формирования понятий, суждений, умозаключений), включая в таковую деятельность и интуицию как соединение чувственных и рациональных методов анализа (при недостаточности последних) в конечном итоге направлена на получение знания, объективно соответствующего (адекватного) наблюдаемым или изучаемым природным, социальным и духовным реалиям. Такое знание есть истина, то есть отражение человеческим сознанием объективной реальности так, как она существует, независимо от сознания познающего субъекта. В этом смысле истина объективна (т.е. содержание добытого знания не деформировано особенностями субъективного сознания познающего лица). В то же время, процесс познания в большинстве случаев приводит к получению относительной истины, содержанием которой выступает знание не в окончательной форме, а уточняемое и пополняемое на следующих этапах познания. Относительная истина есть постоянный импульс к продолжению познания, ориентированного всегда на все более глубокое и полное проникновение в сущность вещей и явлений. В сравнении с нею истина абсолютная есть редкое конечное состояние познания, которое не опровергается последующим движением человеческой мысли и фиксирует утверждения общего характера либо достоверно установленные факты, в перепроверке которых нет необходимости.

Необходимость установления объективной истины составляет основное содержание юрисдикционной деятельности как таковой, она вытекает из требования строгого соблюдения законности, повышения эффективности правового регулирования, возрастания роли права в российском обществе на данном этапе его развития. По справедливому мнению Л. С. Явича, всякий юридический процесс устремлен (должен быть устремлен) к установлению истины[25]. Особенно рельефно требование объективной истины проявляется в уголовном и в гражданском судопроизводстве, в связи с чем соответствующие проблемы наиболее полно разработаны применительно к этим областям судебной деятельности[26]. Достижения отечественной общеправовой теории в разработке учения о правовом регулировании, его механизме, способах и формах осуществления права, в частности, правоприменения, глубокое реформирование современного российского законодательства, а также прогресс отраслевых юридических наук - все это повысило интерес ученых-юристов к проблеме объективной истины. В. И. Ленин характеризовал объективную истину как такое содержание человеческих представлений, "…которое не зависит ни от человека, ни от человечества"[27]. Подчеркивая объективный характер истины, зависимость ее содержания от объективной реальности, это ленинское определение выделяет еще один важный признак истины: истинность есть свойство не предметов объективной действительности, а нашего знания о них. Следовательно, истина не может рассматриваться как нечто, объективно существующее до начала познания и независимо от него. Объективно-реальное существование имеют лишь предметы, явления и процессы природы, человеческого мышления и социальной действительности. Но именно поэтому понятие истины имеет диалектически сложный, объективно-субъективный характер[28]. Познание правоприменителя повторяет путь, который характерен для познания вообще: "От живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике - таков диалектический путь познания истины, познания объективной реальности" [29]. Вместе с тем, познание в процессе правоприменения имеет ряд важных особенностей. Оно осуществляется в специально организованном для этого процессе познания. Круг лиц, могущих быть субъектами правоприменения, определен законом. Им же регулируется и деятельность субъектов познания. Во многих сферах правоприменения выделяются специальные комплексы доказательственно-правовых норм, определяющих порядок и правила представления, собирания, исследования и оценки доказательств, с помощью которых устанавливаются искомые факты. Объект исследования правоприменителя определяется не произвольно, а в зависимости от тех обстоятельств, которым нормы права придают значение юридических фактов. Наличие таких особенностей позволяет говорить о том, что познание в правоприменительной деятельности может быть выделено в особую область специального познания. Однако это не видоизменяет ни самой природы познания, ни его конечной цели, которой остается объективная истина.

Соответствие полученного знания критерию истинности верифицируется (проверяется) на чувственном, логическом и практическом уровнях. В области социальных процессов и явлений наибольшее значение имеет общественная практика, хотя известны примеры, когда таковая длительное время осуществлялась не на основе объективной истины, а на основе заблуждения.

Познание объективной действительности человеком, людьми как участниками фактических общественных отношений на рациональном уровне приводит к выработке понятийного и категориального аппарата, являющегося, с одной стороны, "операционной средой", в которой осуществляется непосредственно-практическая деятельность, с другой стороны, формирование данного аппарата является предпосылкой и условием дальнейшей познавательной активности. Сами эти фактические отношения, как сказано выше, есть необходимое условие формирования, структурирования и функционирования права. Эти фактические отношения, взятые в социуме в целом, должны рассматриваться не только как совокупность субъектных и предметных предпосылок, но и как социальные связи, разворачивающиеся и развивающиеся на базе уже сложившегося (на каждый данный момент) состояния общественного сознания с присущей ему системой представлений, идей, воззрений и понятий. Когда такие отношения подлежат урегулированию правом, в сферу юридического мышления и юридического сознания попадают не только суждения и умозаключения о возможном и должном поведении участников, но и понятия, относящиеся к конкретным материальным либо духовным ценностям, по поводу которых в действительности складываются фактические отношения, требующие правового урегулирования.

Эти понятия, которые ранее были выработаны человеческим познанием и верифицированы практикой, теперь сами становятся предметом познания, но уже познания весьма специального, осуществляемого юридическим мышлением. Характеризуя процесс становления юридического мышления, В. М. Розин пишет, что юридическое мышление в античности - это аристотелевское мышление, в центр которого помещается такое "начало", как право: "Основные способы построения юридических понятий… задал именно Аристотель. В частности, суждения о тех или иных ситуациях, рассматриваемых в суде и становившихся предметом спора, теперь строятся не столько, исходя из знания конкретной ситуации или свидетельств сторон, сколько как следствия из понятия права, которое применялось к данному случаю. Из этого вырастают правовые процедуры истолкования (интерпретации) событий, так же как возможность построения версий, слабо реагирующих на свидетельские показания или предъявляемый в судопроизводстве материал… Другими словами, юристы научились, следуя за Аристотелем, строить новые "начала" (понятия) и на их основе выделять классы конкретных юридических событий и ситуаций"[30]. Действительно, начальным моментам становления профессионального мышления юристов в высшей степени было свойственно стремление к нахождению, выделению из несистематизированной массы единичных норм, рассчитанных на применение к отдельным конфликтным ситуациям, тех конкретных норм, которые можно было бы "специализировать" на правовых спорах, допускающих расширение сферы их применения и на иные конфликты, образующие некий общий предметный тип (род). При этом, как полагает В. М. Розин, генерализация действия нормы, изначально рассчитанной на конкретное отношение, могла приводить (и приводила) к тому, что юридически корректное решение оказывалось неистинным, потому что судьи могли интерпретировать события в отрыве от фактических данных по делу. Эта проблема является вечной. Чем более общими нормами регулируется конкретное отношение или спор, тем менее достижима объективная истина по делу, и наоборот. Поэтому правоведы всегда решали и неизбежно будут решать задачу достижения оптимального соотношения между существом регулируемого отношения и степенью обобщения положений, закрепленных в предусмотренной для случаев данного типа норме права.

Всякий правоприменительная юрисдикционная процедура представляет собой процесс индивидуально-правового регулирования. Под последним понимается деятельность компетентного субъекта, заключающаяся в упорядочении на основе действующего законодательства общественных отношений путем конкретизации масштаба поведения их индивидуальных участников и установления требуемых для этого фактов[31]. Для целей индивидуально-правового регулирования понимание объективной инстины лишь как истины установленного в процессе правоприменения факта оказывается уже недостаточным: вывод правоприменителя должен быть истинным также в плане правильности правовой квалификации фактов и отношений. В юрисдикционной деятельности устанавливаются не только факты, имеющие значение для данного конкретного дела, но и, что самое важное с точки зрения правового регулирования, квалифицируются и сами общественные отношения, то есть достигается их упорядочение за счет индивидуализации и конкретизации субъективных прав и обязанностей их участников. Всякий акт применения права является одновременно актом юридической квалификации; в науке высказаны различные мнения о содержании данного понятия. Основным в этом понятии является представление о соотношении, сопоставлении законодательно сформулированных признаков социальной ситуации с признаками конкретного жизненного факта, явления, обстоятельства и принятии на этой основе юридически значимого решения по делу. "Закон всеобщ.- писал К. Маркс.- Случай, который должен быть определен на основании закона - единичен. Чтобы подвести единичное под всеобщее, требуется суждение"[32]. Эта основополагающая идея вскрывает глубинную сущность всей правоприменительной квалификационной деятельности и находит отражение в ряде ее научных определений. Так, В. Н. Кудрявцев понимает под квалификацией правовую оценку установленных по делу конкретных фактов и обстоятельств путем их отнесения к определенным юридическим нормам. При этом квалификация рассматривается как "сложный познавательный процесс, сущность которого состоит в отражении в нашем сознании объективно существующих событий действительности"[33]. А. С. Пиголкиным высказана идея о том, что юридическую квалификацию следует выделить в особый этап применения права[34]. Соглашаясь с такой постановкой вопроса, Н. А. Пьянов отмечал, что квалификация как самостоятельный этап правоприменения не растворяется в действиях, связанных с установлением фактических обстоятельств, выбором и анализом норм права. Ее правильнее рассматривать в качестве познавательной, а не собственно правоприменительной деятельности. В то же время этот автор справедливо подчеркнул, что не следует в правовой квалификации видеть только сугубо познавательную деятельность. Она является познавательной лишь с точки зрения внутреннего своего механизма. Что же касается внешней стороны, то с этих позиций и квалификация, и установление фактических обстоятельств, и выбор и анализ правовых норм представляют собой не само по себе познание, а специфическуую процедурно-процессуальную деятельность[35]. Рассматривая квалификацию как логическую форму юридической оценки, А. В. Наумов и А. С. Новиченко обосновывали, что результат квалификации состоит в выводном знании - суждении. Понятие является итогом юридической оценки, "теория понятия становится частью методологического оснащения квалификации"[36].

Развернутое определение понятия юридической квалификации приводит С. С. Алексеев. По его мнению, это правовое явление может быть определено как юридическая оценка всей совокупности фактических обстоятельств дела путем отнесения данного случая к определенным юридическим нормам. Не ограничиваясь этой констатацией, С. С. Алексеев пишет: "Главным в правовой квалификации является нахождение точной юридической конструкции для рассматриваемых отношений, а затем конкретной нормы… Итак, правовая квалификация - это сложная, длящаяся деятельность, которая охватывает разнообразные правоприменительные действия, связанные с установлением обстоятельств дела, выбором нормы, ее толкованием, вынесением решения»[37]. При этом С. С. Алексеев различает окончательную квалификацию, воплощающуюся в конечном счете в решении юридического дела, и предварительную квалификацию, в результате которой на первых стадиях применения права определяются круг обстоятельств (предмет доказывания) и общим образом - нужная юридическая норма[38]. Эта точка зрения представляется наиболее правильной. В правоприменительной деятельности весьма затруднительно выделить какой-то особый этап, который характеризовался бы как квалификация. Правовая оценка фактов и обстоятельств имеет место на протяжении всего процесса, в ходе которого осуществляется постоянное соотнесение признаков конкретного случая с содержанием правовой нормы, достигается все более полное уточнение этих признаков благодаря мыслительной деятельности участников процесса. Поэтому правоприменение с содержательной стороны представляет собой сквозной познавательный процесс юридической квалификации фактов и отношений, завершающийся вынесением решения по делу как актом окончательной квалификации. Как отмечено выше, юрисдикционный процесс устремлен к индивидуальному правовому регулированию общественных отношений, и в этом смысле правоприменитель, разрешающий дело, квалифицирующий факты и отношения, создает индивидуальное правило. "Судья, уполномоченный законом, т.е. общей нормой, выносить решение в конкретных случаях, применяет закон к конкретной ситуации, и его решение представляет собой индивидуальную норму… Так называемое судейское "суждение" (приговор) нельзя считать суждением в логическом смысле этого слова - точно так же, как и применяемый судьей закон: это не суждение, а норма, причем индивидуальная норма, ограниченная в своей действительности одним конкретным случаем, в отличие от общей нормы, называющейся "законом"[39]. Таким образом, по мнению Г. Кельзена, применение права в то же время и формирует его, вернее, создает нормы индивидуального регулирования. Конечно, в некотором роде это так, если принять во внимание, что правотворчество и правоприменение в известной степени совмещаются в системах общего (прецедентного) права, где правовые нормы вырабатываются при решении конкретных дел. В то же время, как отмечает С. С. Алексеев, "все же и тут с достаточной отчетливостью обособляются, с одной стороны, уже существующие юридические нормы, т.е. выработанные на практике прецеденты, содержащиеся в них идеи, правовые начала, а с другой - их применение при решении данного юридического дела"[40]. Правило поведения, закрепленное правовым обычаем, судебным прецедентом, законодательным актом всегда есть некоторое обобщение, возможное лишь как результат познавательной деятельности человека. В этом плане очень важную сторону правовых обобщений - их объективную реальность - подчеркивает С. С. Алексеев: это "такие обобщения, которые вошли в саму плоть позитивного права, стали объективной реальностью"[41]. Другую чрезвычайно существенную сторону юридической квалификации замечает Жан-Луи Бержель. По его мнению, правовая квалификация заключается в соотнесении тех или иных изучаемых обстоятельств не просто с определенными правовыми (нормативными) обобщениями, но с явлениями более высокого порядка – юридическими категориями. «Квалификационное описание какого-то акта, факта, юридического феномена состоит в том, чтобы соотнести его с какой-то существующей юридической категорией на том основании, что они имеют ее природу и, следовательно, заимствуют у нее режим. Отказ от того, чтобы интегрировать такой элемент в другую категорию означает, что оно имеет природу, отличную от природы последней и подчиняется другому юридическому режиму… Итак, юрист следует путем подбора квалификаций, открывая категории, с которыми могут быть соотнесены конкретные случаи, подходящие под эти категории, и определяя правила, применимые к данным случаям»[42]. То, что в изложении Бержеля деятельность правоприменителя звучит как «открытие категорий» либо «определение правил», вовсе не означает, что юрист-практик сам для себя открывает эти категории и устанавливает правила. Речь идет о том, что сознание правоприменителя «подводит» изучаемое явление под одну или несколько уже существующих в позитивном праве категорий, и только опираясь на это сопоставление «определяет правило», то есть применяет рассчитанную на данную ситуацию юридическую норму.

Пост-аристотелевский архаический период формирования правового мышления не являлся истинным отправным пунктом построения правовых обобщений и абстракций.. Даже из приведенных кратких рассуждений можно видеть, что значительная часть реалий, составляющих предметы фактических общественных отношений, уже была познана на понятийном уровне не только обыденным, но и профессиональным юридическим сознанием, и именно они - результаты такового познания, - и воплощены в нормах права (неважно, статутного или прецедентного), среди которых правоприменитель теперь отыскивает именно ту "единственную" норму, которая способна разрешить ряд однотипных споров. Нельзя не видеть качественного своеобразия профессионального мышления юриста в первом и во втором случае: вначале устанавливается (вводится) норма права, в которой, пусть и с минимальным уровнем обобщения, используется определенное понятие, и только после этого судья интерпретирует уже имеющееся правоположение при разрешении конкретного спора. Так, к примеру, Чезаре Санфилиппо верно отмечает, что при рассмотрении всякого конкретного факта повседневной жизни может возникнуть потребность установить, какая именно юридическая норма его регулирует. Например, действие Тиция, похищающего чужое имущество у владельца, будет подведено под общий и абстрактный случай кражи, предусмотренный соответствующей нормой уголовного кодекса. Но, с другой стороны, в том же римском праве понятие имущества "patrimonium" есть совокупность элементов (bona, добро), дающих частному субъекту экономические выгоды. Согласно Гаю, patrimonium образуется из res corporales и res incorporales. Первые представляют собой материальные вещи (que tangi possunt, которых можно коснуться) - такие, как земельный участок, раб, золото, серебро и бесчисленные иные вещи, вторые представляют собой субъективные юридические ситуации (que tangi non possunt) - такие, как право узуфрукта, сервитута, требование по обязательству и т.д.[43] Очевидно, что при разрешении дела о краже Тицием чужого имущества судья, опираясь на принятое строение понятия patrimonium, оставит для анализа только ту его часть, которая отвечает признакам res corporales, исключив из рассмотрения "бестелесные вещи" - res incorporales, поскольку объективная сторона кражи предполагает похищение телесных вещей, представляющих собой "ограниченную часть внешней природы, которая является объектом права и обладает имущественной ценностью"[44]. Разрешая дело о краже, правоприменитель не конструирует понятий "имущество", "телесная вещь", "бестелесная вещь", а пользуется уже имеющимся понятийным аппаратом, выработанным ранее и ставшим составной частью действующего объективного права. В иной ситуации, например в споре, связанном с установлением сельского сервитута, римский судья без колебаний отнес бы таковое право к категории имущества, вещей, исходя только из того соображения, что оно, это право, в условиях римской общины представлялось (по Гаю) "наиценнейшей вещью" (res pretiosiores) и, следовательно, вещью манципируемой (res mancipi). Так, Ульпиан определял: "Все вещи являются или манципируемыми, или неманципируемыми. Манципируемые вещи - это земли на италийской почве, как сельские, каковыми являются имения, так и городские, каковыми являются дома, а также права (связанные) с сельскими владениями, как, например, право (пользования) дорогой, прохода по соседнему участку, прогона скота, проведения воды, а также рабы и четвероногие, которые служат в качестве вьючных или верховых, как, например, быки, мулы, лошади, ослы. Остальные вещи являются неманципируемыми. Слоны и верблюды, хотя они служат как вьючные и верховые, являются неманципируемыми, так как причисляются к диким зверям"[45]. В данном случае сельские сервитуты отнесены к числу манципируемых вещей по признаку экономической ценности соответствующих прав, однако было бы ошибочно полагать, что исключительно по этому признаку присходило разграничение манципируемых и неманципируемых вещей. Г. Дернбург отмечал также, что данное разграничение относилось к составным частям имущества, а не к телесным и бестелесным вещам[46]. В приведенном фрагменте из числа манципируемых вещей Ульпианом выведены слоны и верблюды как дикие животные, хотя они и могли использоваться в качестве тягловых и вьючных животных (наравне с быками, мулами, лошадьми, ослами). Следовательно, для тягловых и вьючных животных существенным признаком для отнесения (или неотнесения) их к манципируемым вещам являлось то, были они одомашненными или дикими. По данному поводу Чезаре Санфилиппо справедливо замечает, что эта непростая для понимания логика римского юриста обычно игнорируется в современной учебной и даже в специальной литературе, хотя именно она позволяет выявить подлинные исторические основания данной классификации, которая не сводится к ценности вещей[47]. Естественные, экономические и юридические признаки объектов реального мира всегда учитывались и в иных, менее развитых правопорядках. Например, законы Хаммурапи предусматривали возможность возврата денежного долга хлебом или кунжутом, однако при такой замене предмета исполнения применялся так называемый "царский тариф" - разные проценты годовых в зависимости от предмета исполнения (20% годовых для денежного займа в серебре и 33 1/3% при хлебном займе)[48]. Как следует понимать в данном контексте обозначения понятий "серебро", "хлеб", "кунжут", только ли как непосредственно-бытовые наименования соответствующего металла или злаков? Если речь идет лишь о металле и зерне как таковых, в "чистом" виде, то почему правотворец установил разные проценты годовых в зависимости от того, чем возвращается долг? Вряд ли этот смысловой ряд воспроизводит чисто бытовые реалии. Явление, которое описывается данной нормой, переросло статус отношения фактического порядка: оно является уже отношением правовым, а использованные в этой норме права понятия (выработанные в свое время как понятия бытовые) продвигают правовое сознание к закреплению за ними существенно иных, специально-юридических семантических ареалов. "При наличии в гражданском обороте кредита, при существовании сделок, по которым исполнение отсрочено, для государства открывается возможность назвать тот предмет, который должен служить крайним и принудительным средством исполнения обязательств: крайним в том смысле, что предмет этот заменяет собой действительный предмет долга, если предоставление последнего становится невозможным, без, однако, того, чтобы эта невозможность освободила должника; принудительным в том смысле, что должник может освободиться от обязательства предоставлением этого предмета, а веритель должен его принять, если не хочет впасть в просрочку… Во всех этих случаях для законодателя представляется не только возможным, но и необходимым указать такие предметы, предоставление коих должно иметь место для обязанного лица и принятие коих должно иметь место со стороны лица управомоченного: предмет, служащий универсальным суррогатом исполнения имущественных обязательств, носит название законного платежного средства"[49]. Значит, в приведенной древнейшей норме речь идет не столько о серебре и хлебе, сколько об установлении для возврата денежного займа законного платежного средства, пусть и не универсального. И, следовательно, указанные реалии, вернее, отображение их в специально-юридических понятиях, образующих смысловую парадигму "серебро (деньги) - заем - возврат - зерно", приобретают непосредственно-нормативное значение. Но означает ли это, что такая понятийно-правовая специализация возможна в отношении любых иных выработанных человеческим познанием понятий о предметах и явлениях объективной действительности? Другими словами, существуют ли естественные, социальные, психологические, содержательные либо функциональные ограничители для того, чтобы понятийный и категориальный аппарат, наработанный общественной практикой, через акты нормотворчества, правовые обычаи и т.п. приобретал непосредственно правовое содержание?

Крупный русский правовед и философ Н. Н. Алексеев доказывал, что в пределах положительного права имеют место факты двоякого рода: нормативные и нормативно-безразличные факты. Если называть источником права все то, что способно устанавливать права и обязанности, то нормативные или нормоустановительные факты можно считать первичными источниками права. Они служат основанием для образования неограниченного количества норм, постановлений, предписаний и т.д. с соответствующими их толкованиями и изъяснениями. Последние во всей их совокупности составляют содержание данного положительного права. "Вообще говоря, основные понятия положительного права, включая самые его высшие обобщения, родились в кругу жизненных потребностей человеческого общества и потому чисто прагматичны по своей природе. При образовании их и донаучное мышление, и юристы-практики, и юридическая теория руководствовались не теоретическими соображениями истины, но чисто практическими интересами жизни… Оттого существенные моменты правовых явлений очень часто в понятиях положительного права остаются затушеванными, не выделяются на передний план, тогда как получают особое освещение и особо выдвигаются различные случайные обстоятельства, важные в практической жизни, но безразличные с точки зрения теоретической. И так как, кроме того, в практической жизни играют важную роль различные чисто исторические и по существу своему изменчивые условия, то теория положительного права всегда стоит перед соблазном случайному, изменчивому и историческому придать значение существенного и общезначимого. В частности, этому соблазну подвергаются все те, кто из основных понятий теории положительного права (норма, субъект, объект, правоотношение) хочет сделать какие-то всеобщие и необходимые формы юридического мышления, своеобразные правовые категории. На самом деле мы имеем здесь не категории, но очень полезные, полные практического значения обобщения, полученные на основании деятельности судьи, юриста, истца, ответчика, сторон и т.п., протекающей в пределах известных конкретных установлений положительного права "[50]. Нельзя не согласиться с тем, что логическое, теоретическое, научное познание, устремленное к освоению действительности путем выработки истинного знания, существенно отличается от познания, осуществляемого законодателем, судьей, иным правоприменителем. Конечной целью права является правопорядок, соответствующий сущности той или иной государственной идеи, конкретно-историческим особенностям экономической основы и социально-классовой структуры общества. Эта конечная цель представляет собой хотя и масштабную, но тем не менее совершенно практическую задачу, требующую для своего решения применения адекватных характеру задачи средств. «Результаты познания тут находят свое выражение не в системе понятий теоретического уровня, а в практических правовых актах, обязательность которых покоится на охране принудительной силой государства. Эти акты должны вписываться в существующую систему права и соответствовать законности. И все же есть основания считать правовую реальность в целом одной из форм познания действительности. Это сугубо целенаправленное и специфическое духовное усвоение фактических отношений, осуществлявшееся в течение многих веков почти целиком на эмпирическом уровне и с классово определенных позиций»[51]. Специфика юридического осознания реальности на самом деле слишком значительна для того, чтобы проводить прямые параллели между мышлением ученого-теоретика и мышлением лица, создающего или применяющего право, и мы далеки от таковых не вполне корректных сопоставлений. Но с другой стороны, оппозиция между деятельностью юристов-практиков и правоведов, устремленной в конечном счете к решению указанной практической проблемы, с одной стороны, и «теоретическими соображениями истины», с другой стороны, не имеет столь глобального и решающего характера, как это представлял себе Н. Н. Алексеев. Если иметь в виду то принципиальное, то главное, что объединяет эти формы познания – материальную, духовную и социальную действительность как объект познания и одновременно цель его, - то, видимо, нет каких-либо серьезных оснований к тому, чтобы не признавать за основными обобщениями права категориальных свойств. О значении обобщений в праве И. А. Ильин писал: «Право может устанавливать только общие, отвлеченные правила и потому оно говорит в своих нормах только о людях вообще, о признаках вообще, о деяниях, отношениях, полномочиях и обязанностях вообще, выделяя одни стороны и свойства, как существенные, и оставляя другие без внимания. Если бы законодатель попытался заменить общие нормы единичными императивами, приспособленными к индивидуальному поведению, то он поставил бы перед собой нелепую задачу бесплодной погони за бесконечным разнообразием индивидуального материала, число императивов оказалось бы бесконечным и строй жизни остался бы неурегулированным»[52]. Нелишне будет напомнить, что Маркс в определенном смысле уподоблял законодателя естествоиспытателю, указывая, что «законодательная функция есть воля не в ее практической, а в ее теоретической энергии. Воля не должна здесь утверждать себя взамен закона: ее роль в том именно и заключается, чтобы открыть и сформулировать действительный закон»[53]. Процесс правообразования неразрывно связан с формированием социального опыта человеческого сообщества, опыта, который вбирает в себя наиболее рациональные, эффективные, полезные способы, приемы деятельности, модели социального взаимодействия разных субъектов, то есть именно того положительного результата освоения действительности, который достижим лишь на основе постоянного приближения общественной практики к истине, вырабатываемой общественным сознанием. Диалектические законы и категории, имеющие место в процессе познания объективной действительности, с неизбежностью воспроизводятся в специфических формах правового осознания и освоения действительности. Среди огромного количества социальных регуляторов, религиозных. этических, моральных, традиционных и иных неправовых правил поведения, общественное сознание выделяет те, которые объективно являются важнейшими, наличие которых представляет собой непременное условие существования того или иного социального образования и государства в целом. Так, например, немецкий правовед XIX века, профессор университета в Иене Фридрих фон Хаан, исследуя процессы зарождения права у римлян и германцев, писал, что, хотя право и соотносится с обычаем как бабочка с породившей ее гусеницей, но, тем не менее, не все содержание обычных норм воспринимается правом. В отличие от греков, перед которыми стояла задача непосредственной реализации обычного права, у германцев границы, устанавливаемые правом, очерчивали область свободного индивидуального поведения каждого члена общества, а государство обязывалось уважать и защищать эту область индивидуальной свободы[54]. Этап дифференциации правил социального поведения и выделения среди них наиболее общественно значимых регуляторов (потенциальных правовых норм) сам по себе есть диалектически сложный познавательный процесс, в ходе которого общественное сознание «препарирует» анализируемый объект (всю совокупность социальных норм), подвергая его тем же приемам и способам познания, что и любой иной изучаемый объект реального мира. Именно этот момент является отправной точкой не только правогенеза, но и становления правового сознания как такового. Всеобщая методология становится таким образом общим основанием и методологии права. Здесь же, как представляется, лежат корни категориального строения и самого права, и правовой теории. «Действительный закон», открытый и сформулированный (по Марксу) законодателем, является воплощением теоретической энергии для решения практической задачи. Юридическое познание лишь повторяет путь, который проходит человеческое познание вообще, однако на достаточно ограниченном участке социального пространства: именно там, где требуется с помощью норм права и государственного принуждения обеспечить правопорядок, как он понимается в данном месте и в данное время. Отсюда с необходимостью вытекает, что результаты правового освоения действительности в теоретической его форме не только могут, но и должны образовывать как обобщения того или иного уровня и разной степени полезности, так и правовые категории. При этом, однако, следует принять во внимание, что результаты познания, осуществляемого законодателем и правоприменителем (но не ученым-правоведом!), в связи со специфической задачей профессионального юридического познания, никогда не могут быть представлены как итог теоретического мышления, то есть как научная истина. Критерием адекватности такого познания может выступать лишь правильность законодательного или правоприменительного акта. О соотношении критериев истинности и правильности в познании П. В. Копнин писал: «Правильность основывается на истинности, но не тождественна ей. В своей деятельности человек осуществляет переход от истинности к правильности, равнозначный переходу от мысли на ее основе к действию. В правильности мы как бы переходим в иную сферу, связанную с истинностью и теоретической деятельностью, но одновременно и выходим за ее пределы – речь уже идет о поведении человека, об оценке его поступков, действий с точки зрения теоретической (соответствие с положениями, носящими объективно-истинный характер) и в соответствии с практическими потребностями»[55]. В правовых обобщениях и категориях, образовываемых на уровне профессионального юридического мышления, общие существенные признаки отдельных наблюдаемых феноменов складываются в специфические особенное и общее: такие познавательные продукты, которые ориентированы на построение верной (т.е. адекватной действительной общественной потребности) нормы права и вынесение правильного (т.е. соответствующего нормам права и материалам дела) акта применения права как восхождения от абстрактного к конкретному.

Обосновывая свое понимание юридических концептов и категорий, Ж.- Л. Бержель справедливо отметил системообразующий характер общих правовых принципов и понятий. Право не может состоять только в подборе разрозненных правил. В отсутствие возможности связать разрозненные элементы в цельную систему внутри права неизбежно должны возникать такие сильные противоречия, что оно стало бы непонятным. Кроме того, никогда нельзя все предусмотреть и все регламентировать; в отсутствие общих принципов и понятий могут возникать такие обширные зоны юридической пустоты, что право просто не справилось бы своей задачей организации общественного порядка. Право должно обязательно представлять собой систему, организованную вокруг определенного набора принципов, фундаментальных понятий, технических приемов, для внедрения и применения которых требуется использование определенных методов. «Юридические правила возникают в результате «ассоциации нескольких концептов», и любая правовая система характеризуется специфической организацией связи между разными элементами… Право, поддерживаемое «каркасом концептов, передающих ему свою интеллектуальную организацию», функционирует путем классификации фактов, обстоятельств, понятий…, основанной на их общих чертах и их ориентированности на общие модели; при этом квалификации (в смысле оценки качеств) какой-либо юридической ситуации в свете тех или иных категорий оказывается достаточно для того, чтобы определить и применить к ней соответствующий режим»[56]. Категории, по Ж.- Л. Бержелю, это результаты объединения понятий и юридических ситуаций по общим для них характерным чертам, причем различные категории отличаются друг от друга общими чертами составляющих их элементов. Построение юридических категорий должно идти от самих предметов, которые необходимо группировать по общим чертам, категории имеют только то значение, которым их наделяют реалии. Но в то же время, юридические категории – это не просто данные реальности, это даже не данные позитивного права. Они не существуют до того, как к делу подключатся юристы или до возникновения науки о праве. Они, наоборот, и есть выражение их постоянного труда. Это есть их интеллектуальные построения, предназначенные для лучшего понимания, лучшего применения права, для улучшения юридической системы. Они являются результатом их сознательного выбора, даже если этот выбор опирается на наблюдение фактов и анализ объективного права[57]. В представленной точке зрения, как несложно заметить, и концепт, и категория являются результатами образования в познавательной деятельности юристов абстракций, опирающихся на выделение в совокупностях наблюдаемых явлений существенно общих признаков, сторон и свойств. Однако следует отметить, что это абстракции различного уровня: концепт, по Бержелю, есть общая и абстрактная интеллектуальная репрезентация юридических феноменов (лиц, предметов, фактов, актов, процедур и т.п.), тогда как категория объемлет существенно общие признаки концептов. Собственно говоря, если отвлечься от несколько своеобразной терминологии этого автора, то мы придем к хорошо известному в философии права аксиоматическому положению о том, что весьма сложная природа правовых явлений, как правило, требует раскрытия их сущности в целом ряде понятий, характеризуемых к тому же различным уровнем обобщений. Так, Д. А. Керимов пишет: «В ходе познания правового объекта может быть образовано не одно, а множество абстрактных понятий, и чем сложнее и многограннее эти объекты, тем в большем количестве понятий они нуждаются; как правило, они подразделяются на юридические абстракции высшего, среднего и низшего уровней. Соотношение же между ними подчиняется диалектике общего, особенного и отдельного»[58]. Принимая во внимание необходимость раскрытия сущности наиболее сложных явлений права через данную триаду диалектических категорий, мы видим, что в рассуждениях Бержеля рациональная ступень правового познания охватывает лишь особенное (концепт) и общее (категорию). Представляется, что в данном случае требования методологии диктуют единственную возможность: рассматривать в качестве отдельного те правовые феномены, которые в результате выделения существенно общих их признаков и свойств образуют концепты. Эти феномены суть единичные внесистемные правовые явления, обладающие только им присущей совокупностью свойств и этой совокупностью отличающиеся как от любых иных, даже близкородственных правовых явлений, так и от всех явлений, находящихся вне сферы действия права. Например, соответчики Иванов и Петров, привлекаемые к участию по одному делу и по одному основанию, хотя и являются одной стороной, не тождественны друг другу ни в процессуальном плане, ни тем более во внеюридической действительности. Существенно общие качественные правовые признаки этих субъектов состоят в тождественности их положения как процессуальных соучастников, а это означает, что их общие и отдельные правовые свойства приобретают системный характер и в своей особенной определенности сопоставляются с более общей системой лиц, участвующих в деле. Нетрудно заметить, что каждая из этих абстракций (соответчики; процессуальные соучастники; лица, участвующие в деле) отличается от предшествующей не только убыванием конкретно-индивидуальных признаков и наращиванием общности свойств, но и способами образования. Так, понятие «соответчиков» получено методом аналитической абстракции, при котором выделяется какое-то одно общее для сопоставляемых объектов свойство, рассматриваемое в данном отношении как наиболее существенное (в данном случае таким свойством выступает факт предъявления иска по одному основанию одновременно более чем к одному лицу). Понятие процессуального соучастия образовано методом абстракции отождествления, представляющей собой более эффективный познавательный прием, основанный на генерализации общих правовых признаков любых процессуальных соучастников (как соответчиков, так и истцов). Наконец, понятие лиц, участвующих в деле получено на основе абстракции-идеи, которую, как полагает В. М. Сырых, нельзя рассматривать как форму восхождения от конкретного к абстрактному, поскольку образование таких абстракций представляет собой результат логического развития правовых идей, принципов, на которых основываются действующее право, его отдельные институты и отрасли: «Данный метод используется в процессе реализации теоретических знаний в практической деятельности, т.е. охватывает качественно иной этап, нежели формирование абстракций на основе эмпирического наблюдения реально существующих явлений»[59]. Такой метод познания, образуя качественно новый уровень теоретического освоения действительности, может эффективно использоваться только при условии предварительного накопления необходимого и достаточного объема данных, то есть гносеологических продуктов, сформированных именно на основе эмпирического наблюдения правовых феноменов. В работах по философии науки уже отмечалось, что смыслом эмпирических терминов являются особые абстракции, которые можно было бы назвать эмпирическими объектами. Их следует отличать от объектов реальности. Реальные объекты представлены в эмпирическом познании в образе идеальных объектов, обладающих жестко фиксированным и ограниченным набором признаков. Реальному же объекту присуще бесконечное число признаков. Любой такой объект неисчерпаем в своих свойствах, связях и отношениях. Но и эмпирические идеальные объекты не исчерпывают абстрагирующего потенциала познания, ибо существуют гносеологические продукты еще более высокого порядка, идеализированные теоретические объекты, которые, как пишет В. С. Степин, «в отличие от эмпирических объектов, наделены не только такими признаками, которые мы можем обнаружить в реальном взаимодействии объектов опыта, но и признаками, которых нет ни у одного реального объекта. Например, материальную точку определяют как тело, лишенное размеров, но сосредоточивающее в себе всю массу тела. Таких тел в природе нет»[60]. Такой «материальной точкой», не имеющей прямых соответствий в юридико-эмпирической области, для правовой науки является понятие объектов прав. Представляется, что учение об объектах прав, эмпирические основания которого просматриваются в имеющихся данных о возникновении права и отчетливо наблюдаются уже в древнейших правовых системах, достигло уже к настоящему времени нужной степени разработанности, позволяющей создавать теоретические конструкты самого высокого порядка.

Объекты прав – это не что иное, как абстракция-идея, воспроизводящая руководящее экономико-правовое положение об обусловленности существования человеческого сообщества и каждого индивида товарным обменом. Эмпирическим основанием данной абстракции выступает бесконечное многообразие конкретных имеющих товарную форму материальных, а также духовных ценностей, составляющих базис человеческого и социального бытия. В качестве первой и самой общей предпосылки образования права Л. И. Спиридонов указывал на замену кровнородственных связей обменом как средством объединения людей, подчеркивая, что если общество основано на вещных связях, то его члены нуждаются прежде всего в нормальном функционировании рынка как фундамента не только общества в целом, но их собственного личного бытия. Вот почему объективные условия рыночного обмена – главное, что должно быть закреплено в праве и в чем должна конкретизироваться его общая трансформирующаяся в условия предпосылка. В качестве прочих обязательных условий совершения актов обмена называются личная свобода, частная собственность, равенство сторон[61]. Все это действительно так, однако вряд ли верным было бы оставлять вне этих объективных условий рыночного обмена, требующих правового признания и закрепления, обращающиеся в конкретных общественных отношениях «рыночные субстанции», среди которых главнейшее место занимают вещи, товары. Установление требуемого правового статуса субъектов рыночного оборота есть принципиально важная, но не исчерпывающая предпосылка возникновения права. Другой, не менее важной, но, к сожалению, менее очевидной предпосылкой является выявление и установление правового статуса объектов, участвующих в обмене. Напомним: уже Аристотель полагал, что вся проблематика права исчерпывается понятиями «лицо» и «вещь».

Таким образом, под «объектами прав» в широком смысле или, что то же самое, «объектами объективного права», необходимо понимать абстракцию-идею столь же общего характера, как и абстракцию-идею «субъектов», причем абстракцию с точки зрения институционального строения права не менее необходимую[62].

Понятие «объектов прав» представляет собой, следовательно, теоретическую идею, содержащую «невыводное знание» о категории, вмещающей в себя все абстракции, полученные на эмпирическом материале путем восхождения от внеправовых конкретных феноменов, являющихся действительными элементами рыночного обращения, к правовым абстракциям «вещей», «денег», «прав» и т.п. В реальной действительности понятию «объекта прав», равно как и понятию «субъекта» прямые соответствия отсутствуют. Это – научные правовые абстракции, имеющие самый высокий уровень обобщения и уже в силу этого обладающие методологическим значением для правовой науки. Только органическое сочетание обеих этих идей позволяет, на наш взгляд, выстроить адекватное действительности понимание права во всех его аспектах – от возникновения до осуществления.



[1] См., например: Хропанюк В. Н. Теория государства и права. М., 2001. С. 289 - 290.

[2] Гегель Г. В. Ф. Философия права // Кант И., Гегель Г. В. Ф., Шеллинг Ф. В. И. Немецкая классическая философия. Том 1. - М.: ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс; Харьков: Изд-во Фолио, 2000. С. 534.

[3] См.: Мешкова О. Е. Соотношение системы права и системы законодательства // Вестник Омского университета. 1998. Вып. 1. С. 89 - 90.

[4] См.: Thibaut A.F.J. Über die Notwendigkeit eines allgemeinen bürgerlichen Rechts in Deutschland - Nachdr.der Ausg.Heidelberg. Mohr und Zimmer, 1814. - Goldbach: Kneip, 1997.

[5] Гегель Г. В. Ф. Указ. соч. С. 529.

[6] См. об этом подробнее: Endemann F. Lehrbuch des bürgerlichen Rechts. Einführung in das Studium des bürgerlichen Gesetzbuchs. Sechste Auflage. Erster Band. - Berlin: Carl Heymanns Verlag, 1899. SS. 14 - 21.

[7] См.: Гражданские и торговые кодексы зарубежных стран. Сборник законодательства. Современное зарубежное частное право: Учебное пособие / Под ред. С.Н. Медведева, С.О. Звонок.- Ставрополь: Изд-во СГУ, 1999. С. 109.

[8] См.: Брагинский М. И. Вступительная статья. В кн.: Актуальные вопросы гражданского права / Под ред. М. И. Брагинского; Исследовательский центр частного права, Российская школа частного права.- М.: Изд-во «Статут», 1998. С. 4 – 6.

[9] Пухта Г. Ф. Энциклопедия права. Переведено с 6-го изд. под ред. П. Карасевича.- Ярославль, 1872. С. 22, 26 - 27.

[10] Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре, или принципы политического права. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 181.

[11] Алексеев С. С. Восхождение к праву. Поиски и решения. - М.: Издательство НОРМА, 2001. С.62-63.

[12] Алексеев С. С. Самое святое, что есть у Бога на земле. Иммануил Кант и проблемы права в современную эпоху. – М.: Издательство НОРМА, 1998. С. 144.

[13] Там же. С. 157.

[14] См.: Алексеев С. С. Философия права. М.: Издательство НОРМА, 1999. С. 49 – 51.

[15] Окончательная формулировка категорического императива - «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать и принципом всеобщего законодательства» - может быть более полно понята лишь в связи с параллельным кантовским гипотетическим императивом, то есть поступками, действиями, непосредственно обусловленными конкретными целями, лежащими в плоскости индивидуальной и социальной практики. В сравнении с гипотетическим, категорический императив хотя и есть также норма поведения, однако норма несравненно более высокого порядка, ибо она рождается не из аморальной подчас практики окружающей действительности. Единственным источником категорического императива выступает долг, который придает поступку моральный характер. Разбирая соотношение между этими императивами (поступками), А.В. Гулыга пишет: «Критика кантовского категорического императива не составляет труда: он формален и абстрактен, как библейские заповеди. Например, не укради. А если речь идет о куске хлеба: я умираю от голода, и хозяину хлеба потеря этого куска ничем не грозит? Кант вовсе не за то, чтобы люди умирали, а рядом пропадал хлеб. Просто он называет вещи своими именами. На худой конец укради, только не выдавай свой поступок за моральный. Мораль есть мораль, а воровство есть воровство. В определениях надо быть точным». – Гулыга А. В. Немецкая классическая философия. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: Рольф, 2001. С. 74 – 75. Выделение чистых априорных форм умственной деятельности среди бесконечного ряда иных проявлений духовной активности как раз и позволяло Канту создать теоретическое обоснование возможности существования «вещи в себе», в качестве же практического доказательства ее наличия Кант ссылался в «явлении человека» на присущие ему нравственное сознание и моральный закон. Кант, кажется, не допускал и мысли, что в ком-то такого нравственного закона может и не быть. Однако в литературе верно отмечено, что даже если бы человечество поголовно сделалось добродетельным, то и тогда в определении «вещи в себе» как нравственного начала крылась бы серьезная неполнота. Ведь, кроме человека, в окружающем мире нашему взору предстоит великое множество явлений, за которыми мы также должны мыслить существование «вещи в себе» и однако никоим образом не можем допустить в них нравственного самосознания – в животном, в дереве, в камне. Исследуя творчество А. Шопенгауэра и показывая, что именно в этом моменте рассуждения Шопенгауэр покидают русло Кантовской философии, И. М. Ефимов отмечает, что иллюзия господства разума (а через него порой и нравственного закона) над страстями и порывами происходит оттого, что он со всеми своими познаниями есть орган, через который внешняя среда воздействует на волю посредством мотивов. Мотив же для воли играет ту же роль, что в мире физическом – причина, и действует с такой же безотказностью. И когда, вопреки всем доводам разума, человек совершает дикий, безнравственный или грозящий ему явной гибелью поступок, именно в такой момент главенствующая, первоосновная роль Воли, «хочу», скрытая до поры за ширмочками и занавесками сознания, являет себя во всей ужасающей полноте. Это, кажущееся на первый взгляд незначительным, изменение понятия о вещи в себе, введенное Шопенгауэром, на самом деле раздвигает границы метафизики до невиданных ранее пределов. Теперь уже не только человека, но все многообразие явлений мы можем мыслить как объективацию для нашей познавательной способности чего-то единого по сути своей, а именно – Воли. Она может объективироваться на разных уровнях: наивысший – в человеке, ниже – животное, растение, еще ниже – мертвая природа. Но всюду она остается по сути одним и тем же, вещью в себе, безосновной и ниоткуда невыводимой сущностью мира. Но если Воля едина, изначальна и ничем не обусловлена, то это не значит еще, что Воля свободна от любых соображений эмпирического порядка. Это положение И.М. Ефимов поясняет следующим образом: если даже признать поступок отшельника, одевающего рубище и удаляющегося в пустыню, результатом высокой мудрости, огромного знания о мире, то есть результатом соединения всех мотивов, равнодействующая которых оказывается равной нулю, то и тогда можно лишь удивляться мудрости, но нелепо одобрять сам поступок – ведь он целиком был определен внешними причинами. Если же признать за таким поступком все-таки свободу, то это уже явная брешь в мире явлений, разрыв в цепи причинно-следственных отношений, которые должны целиком господствовать в нем. Ведь стоит нам хотя бы в одном явлении допустить свободу, как под сомнение попадают и все остальные явления того же класса. – См.: Ефимов И.М. Практическая метафизика. – М.: Захаров, 2001. С. 26 – 36. Нам представляется, что эти соображения не могут не учитываться при обсуждении идеи о «чистом праве», поскольку нравственный поступок (категорический императив) действительно мыслим без видимой эмпирической цели, но мыслим ли такой поступок без внешней причины?

[16] См.: Алексеев С. С. Самое святое, что есть у Бога на земле. Иммануил Кант и проблемы права в современную эпоху. – М.: Издательство НОРМА, 1998. С. 162 и 177.

[17] Puchta G. F. Kleine civilistische Schriften. – Leipzig: Druck und Verlag von Breitkopf und Härtel, 1851. S. 248.

[18] Gierke O. Deutsches Privatrecht. Erster Band. Allgemeiner Teil und Personenrecht. – Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot, 1895. S. 257 – 258.

[19] См.: Kärger K. Zwangsrechte. Ein Beitrag zur Systematisierung der Rechte. – Berlin: Puttkammer & Mühlbrecht, 1882. S. 1 – 2.

[20] Не путать с «объективным правом»!

[21] См.: Bekker E. I. System des heutigen Pandektenrechts. Erster Band. – Weimar: Hermann Böhlau, 1886. SS. 54 – 55.

[22] Нужно отметить, что Беккер допускал существование и безобъектных прав, которые он рассматривал в качестве неоднородной и хаотичной массы, не поддающейся никакой строгой систематизации, в отличие от прав, характеризуемых господством (в самом широком смысле) субъекта над объектом и опирающихся не на индивидуальную мощь субъекта, а на признание их правовым сообществом (чаще всего и государством), к которому принадлежит субъект. Нам представляется, что безобъектные права являются либо бессодержательными конструкциями, не имеющими юридического значения, в чем следует согласиться с Кергером, либо это общерегулятивные юридические связи, о которых подробнее см. при обсуждении вопроса об объекте права и объекте правоотношения.

[23] Уместно в этом отношении привести суждение Гегеля: «Конечно, если бесхозяйная вещь рассматривается как предмет, необходимый для удовлетворения потребности, то необходимо, чтобы им завладело какое-нибудь отдельное лицо, и было бы скорее противоречием возвести в закон свободу вещи. Но под бесхозяйностью вещи и не подразумевается абсолютная бесхозяйность, а она должна поступить во владение согласно потребности отдельного лица, и притом не для сохранения, а для непосредственного употребления. Но так лишь совершенно случайным образом заботиться об удовлетворении потребности противоречит природе сознательного существа, о котором единственно идет речь; ибо оно должно представлять себе свою потребность в форме всеобщности, заботиться о своем существовании в целом и приобретать себе постоянное имущество». – Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. – М.: Наука, 2000. С. 218.

[24] Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т.18. С. 131.

[25] См.: Явич Л. С. Сущность права. - Л.: Издательство ЛГУ, 1985. С. 134.

[26] См., например: Ванеева Л. А. Судебное познание в советском гражданском процессе.- Владивосток, 1972; Иванов О. В. Принцип объективной истины в советском гражданском процессе.- М.: Издательство МГУ, 1964; Мухин И. И. Объективная истина и некоторые вопросы оценки судебных доказательств при осуществлении правосудия.- Л.: Издательство ЛГУ, 1971; Старченко А. А. Проблемы объективной истины в теории уголовного процессе // Вопросы философии. 1956. № 2.

[27] Ленин В. И. Полн. Собр. соч., 5-е изд. Т. 18. С. 123.

[28] См.: Марксистско-ленинская диалектика. В 8-и книгах. Кн. 3. Диалектика процесса познания. - М.: Издательство МГУ, 1985. С. 294.

[29] Ленин В. И. Полн. Собр. соч. 5-е изд. Т. 29. С. 152 - 153.

[30] Розин В. М. Генезис права. - М.: Изд. дом "NOTA BENE", 2001. С. 65 - 66.

[31] См.: Фаткуллин Ф. Н. Проблемы теории государства и права.- Казань: Издательство Казанского ун-та, 1987. С. 139.

[32] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т.1. С. 66-67.

[33] Кудрявцев В. Н. Теоретические основы квалификации преступлений. - М.: Госюриздат, 1963. С. 6.

[34] См.: Пиголкин А. С. Толкование нормативных актов в СССР.- М.: Госюриздат, 1960. С. 28.

[35] См.: Пьянов Н. А. Место и роль познавательной деятельности в механизме применения права // Проблемы советского государства и права: Межвузовск. тематич. сб. Вып. 13. - Иркутск, 1977. С. 64 - 66.

[36] Наумов А. В., Новиченко А. С. Квалификация преступления как логическая форма юридической оценки // Правоведение. 1981. № 2. С. 90.

[37] Алексеев С. С. Общая теория права. В 2-х томах. Т. 2.- М.: Юрид. лит., 1982. С. 342 - 343.

[38] Там же. С. 341.

[39] См.: Чистое учение о праве Ганса Кельзена. К XIII конгрессу Международной ассоциации правовой и социальной философии (Токио, 1987). Сб. переводов. / Отв. ред. В. Н. Кудрявцев, Н. Н. Разумович. Вып.1. М.: ИНИОН АН СССР, 1987. С. 27 и 32.

[40] Алексеев С.С. Восхождение к праву. Поиски и решения. - М.: Издательство НОРМА, 2001. С. 321.

[41] Там же. С. 294.

[42] Бержель Ж.- Л. Общая теория права / Под общ. ред. В. И. Даниленко / Пер. с фр.- М.: Издательский дом NOTA BENE, 2000. С. 360.

[43] См.: Санфилиппо Чезаре. Курс римского частного права: Учебник.- М.: Издательство БЕК, 2000. С. 3 и 52.

[44] Новицкий И.Б. Основы римского гражданского права. Учебник - М.: Издательство ЗЕРЦАЛО, 2000. С. 106.

[45] См.: Юлий Павел. Пять книг сентенций к сыну. Фрагменты Домиция Ульпиана. Перевод с латинского Е.М. Штаерман. Отв. ред. и сост. Л.Л. Кофман (Серия "Памятники римского права") - М.: Зерцало, 1998. С. 191.

0[46] См.: Dernburg H. Pandekten. Erster Band. – Berlin: Verlag von H. W. Müller, 1884. S. 155.

[47] Чезаре Санфилиппо. Указ. соч. С. 53.

[48] См.: Хрестоматия по Всеобщей истории государства и права. Т.1. / Под ред. К. И. Батыра и Е. В. Поликарповой. - М.: Юристъ, 2000. С. 13.

[49] Лунц Л.А. Деньги и денежные обязательства в гражданском праве. - М.: Статут, 1999. С. 27-28.

[50] Алексеев Н. Н. Основы философии права.- СПб: Издательство "Лань", 1999. С. 166-168.

[51] Явич Л.С. Указ. соч. С. 61 – 62.

[52] Ильин И. А. О сущности правосознания. – М.: Рарогъ, 1993. С. 230.

[53] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С. 359.

[54] См.: Hahn F. Die materielle Übereinstimmung der römischen und germanischen Rechtsprincipien. – Jena: Druck und Verlag von Friedrich Mauke, 1856. S. 7 – 8.

[55] Копнин П. В. Гносеологические и логические основы науки. – М., 1974. С. 511.

[56] Бержель Ж.- Л. Указ. соч. С. 338 – 339.

[57] Там же. С. 357 – 358.

[58] Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). – М.: Аванта+, 2000. С139.

[59] Сырых В. М. Логические основания общей теории права: В 2 т. Т.1: Элементный состав.- М.: Юридический дом «Юстицинформ», 2000. С. 441.

[60] Степин В. С. Философская антропология и философия науки – М.: Высшая школа, 1992. С. 92 – 93.

[61] См.: Спиридонов Л. И. Теория государства и права. Учебник. М.: ПБОЮЛ М. А. Захаров, 2001. С. 86 – 87.

[62] Следует отметить, что учение о субъектах права лишь частично совмещается с той ветвью правовой науки, которую именуют юридической антропологией и которая вбирает в себя как проблемы общего знания о человеке, так и проблемы права (см., например: Рулан Н. Юридическая антропология. – М.: Издательство «НОРМА», 1999; Ковлер А. И. Антропология права. – М.: Издательство «НОРМА», 2002). Правовые положения о человеке как субъекте права, нормативные и практические данные о юридических лицах, публично-правовых образованиях, взятые по – отдельности, образуют систему эмпирико-правовых данных, которые и лежат в основе наиболее общей теоретической идеи субъектов прав. Точно так же можно говорить о том, что правовые установления и теоретические обобщения, касающиеся отдельных видов благ, по поводу которых складываются регулируемые правом общественные отношения, приводят к выработке наиболее общей идеи объектов субъективных прав. И с этой точки зрения, по сходству с юридической антропологией эту ветвь правовых исследований можно было бы именовать юридической объектологией или объектоведением, кому как нравится. Достаточные предпосылки к тому уже выработаны правовой теорией и особенно частно-правовой доктриной, дающей ценнейший материал в отношении отдельных видов объектов, в особенности вещей, денег, ценных бумаг, исключительных прав и нематериальных благ.

 

2. Объекты прав и объекты правоотношений

Наиболее органично и в то же время наиболее остро проблемы соотношения между эмпирическими феноменами, иными явлениями социальной реальности, с одной стороны, и правом, с другой стороны, обсуждаются в рамках научной дискуссии о сущности правовых отношений, что вполне естественно. Именно в категории правового отношения наиболее полно и объемно воспроизводятся, отображаются сложные целостные образования (совокупности) природного и общественного бытия в их функциональном, структурном и системном единстве.

Практически общепризнанно, что субстратом правовых отношений выступают отношения фактического порядка, однако взаимосвязи между теми и другими описываются по-разному. Так, для Н. М. Коркунова "юридическое отношение есть то же житейское, бытовое отношение, только регулируемое юридической нормой"[1], вследствие чего для надлежащего выяснения этого понятия необходимо обратиться к понятию отношения вообще. Определяемые юридическими нормами взаимные отношения людей слагаются из соответствующих друг другу и друг друга обусловливающих прав и обязанностей. Юридическая норма, разграничивая сталкивающиеся интересы, во-первых, устанавливает пределы, в которых данный интерес может быть осуществляем, - это право; во-вторых, устанавливает в отношении к другому сталкивающемуся с ним интересу соответственные ограничения - это обязанность. Утверждая, что юридические нормы и юридические отношения - это две различные стороны права: объективная и субъективная, Н. М. Коркунов полагал, что юридические отношения следует называть правом в субъективном смысле, потому что право и обязанность составляют принадлежность субъекта. "Без субъекта они существовать не могут: и право, и обязанность должны непременно быть чьи-нибудь… Поэтому необходимым элементом каждого юридического отношения являются субъекты права и обязанности. Однако этим не исчерпываются элементы юридического отношения. Право есть возможность осуществления интереса, а осуществление наших интересов предполагает непременно пользование теми или другими средствами. Поэтому каждое право необходимо должно иметь свой объект, пользование которым и ведет к осуществлению интереса, составляющего содержание права"[2]. В данном построении субъективный интерес приравнен к содержанию права, однако выведен за пределы правового отношения; его (интереса) проекцией в составе элементов юридического отношения является объект как средство удовлетворения интереса.

Опираясь на проводимое Н. М. Коркуновым деление правоотношений на публичное и частное отношения и мнение его о том, что в первом "ярче и определеннее всего выступает именно правовая обязанность"[3], Г. Ф. Шершеневич говорил об обязательном трехчленном составе любого правоотношения (субъекты - объект - обязанность), но указывал при этом, что в юридическом отношении может быть еще четвертый элемент - это право в субъективном смысле, называемое так в отличие от объективного права или норм права, потому что оно присваивается субъекту отношения, связывается с субъектом. В этом плане Г. Ф. Шершеневич дистанцировался от господствующего воззрения, согласно которому право в субъективном смысле не только может быть в юридическом отношении, но и должно быть (как обязательный структурный элемент): "Без субъективного права нет юридического отношения, и эта неразрывная связь идет так далеко, что многие, особенно германские юристы рассматривают субъективное право и юридическое отношение как равнозначащие понятия. С этой точки зрения структура юридического отношения определяется всегда четырьмя необходимыми элементами: субъекты, объект, право и обязанность. Такой взгляд создался вследствие того, что учение о юридическом отношении всецело разрабатывалось цивилистами. Частноправовое отношение принимается за юридическое отношение вообще. Но это обобщение не соответствует действительности… Публично-правовое отношение предполагает наличность трех элементов: a) субъектов; b) объекта; c) правовой обязанности. Частноправовое отношение предполагает наличие четырех элементов: a) субъектов; b) объекта; c) правовой обязанности; d) субъективного права"[4]. Следует заметить, однако, что в отличие от Н. М. Коркунова, для которого объект в структуре правоотношения выступает в качестве средства удовлетворения интереса и, строго говоря, в этом своем качестве должен быть присущ только частноправовому отношению, Г. Ф. Шершеневич включал объект в структуру как частно-правовых, так и публично-правовых отношений. Он писал по этому поводу: "В объекте права скрещиваются интересы управомоченного и обязанного субъектов и юридическое отношение есть отношение вынужденно разграниченных интересов. Объект права следует искать в благах, обеспечиваемых правом, как цели, а не в установленном поведении, как средстве. С этой стороны следует признать правильным определение объекта права как всего того, что служит средством осуществления разграничиваемых правом интересов"[5]. Исходя из приведенных общих построений, а также политэкономического понимания благ как вещей и услуг, Г. Ф. Шершеневич полагал в то же время, что право обеспечивает, сверх материальных, также и нравственные интересы, кроющиеся в семейных отношениях, и в этом случае объектом права являются сами лица, жена, дети, опекаемые. В итоге, объекты права, по Шершеневичу, представлены тремя видами: вещами, действиями других лиц и лицами. Соответственно этому абсолютные права разделяются по объекту на три вида: a) права вещные, как право собственности, залога, пользования, b) права исключительные, как авторское право, право на промышленные изобретения, c) права личной власти, как право мужа, право отца. Действие же, как полагал Г. Ф. Шершеневич, составляет объект относительных прав[6].

Утверждение Шершеневича о трехчленном составе публичноправовых отношений считал «безусловно неправильным» и «отвергал самым решительным образом» Ф. В. Тарановский, полагавший, что юридических обязанностей без соответствующих им притязаний вообще быть не может, нет таковых и в публичном праве. В то же время, Ф.В. Тарановский не удовлетворялся и разъяснением Г. Еллинека о том, что притязания точно так же входящие в состав публичноправовых отношений, как и частноправовых, различаются между собой оппозицией глаголов dürfen (сметь) и können (мочь), из которых первое обозначает моральную, а второе – фактическую возможность волевого действия. Частные субъективные права, по Еллинеку, предоставляют лишь моральную возможность содеяния того, что фактически было возможно сделать и без специального установления юридической нормы, тогда как субъективные публичные права предоставляют лицу не только моральную, но и самую фактическую возможность известного поведения; например, фактическая возможность обращения к суду за защитой или участия в выборах в парламент возникает одновременно с моральной возможностью только в силу установления последней соответственною нормою публичного права[7]. «Приведенное различие основано на недоразумении. Неразрывность фактической и моральной возможности поведения такая же в частном праве, как и в публичном. При отсутствии гражданского правопорядка определенного типа нет ни моральной, ни фактической возможности совершения того, что мы теперь понимаем под частноправовой сделкой со всеми ее последствиями. При отсутствии соответственных юридических норм нет ни брака, ни купли-продажи, ни найма, как нет и парламентских выборов. Все дело лишь в том, что гражданский правопорядок настолько давно уже установлен в своих основах, что основанное на нем поведение представляется чем-то неотделимым от нашей личности, входящим в состав ее фактической мощи. Между тем организация публичноправового строя гораздо новее, и в основанном на нем поведении людей легче видеть как бы некоторый моральный придаток к природной мощи индивида»[8].

Определение объекта права как блага, обеспечиваемого правом, имеет, на наш взгляд, общее значение и может быть применено практически к любой сфере правового регулирования, не исключая и отношений, регулируемых отраслями процессуального права. Дело в том, что объектные категории, относимые к благам, "накрывают" собой широчайший спектр интересов - от индивидуальных до классовых (групповых), общесоциальных и государственных, межгосударственных, цивилизационных, наконец, - причем интересы эти структурированы различным образом и распределены по разным слоям, срезам общественной жизни. Чрезвычайно продуктивным в этом плане представляется замечание Л. И. Петражицкого о том, что "субъектами обязанностей и прав бывают не только индивидуальные, конкретные представляемые существа, но и классы таковых, роды, виды, хотя классы не представляют чего-то существующего во внешнем мире, в частности, не означают реальных совокупностей наличных теперь объектов, а являются чисто идейными величинами (обнимающими и будущие и иные мыслимые объекты, раз они обладают известными признаками), а именно содержаниями или объектами абстрактных, общих идей… Сообразно с этим правоотношения, права и обязанности следует делить на индивидуальные, конкретные, и классовые, общие."[9]. В современном обществе с его чрезвычайно сложной политической организацией, переплетением экономических, идеологических, общесоциальных, групповых и индивидуальных интересов и приоритетов, выражаемых в том числе в позитивном праве и в содержании юридических отношений, с неизбежностью разнообразятся и объекты интересов, наблюдается взаимопроникновение, диффузия частных, общественных и публично-правовых интересов. В литературе отмечается возникновение коллективных прав и соответствующего таковым «права общественных интересов», появление так называемых «народных» исков как способа защиты любым гражданином национальных благ, являющихся достоянием общества и затрагиваемых действиями государства (дороги, территории общего пользования, океан)[10]. Означает ли это, что вместе с тем диверсифицируются и объекты прав, гражданских прав в частности?

В конечном счете те или иные блага, к достижению которых устремлены субъекты правовых отношений, всегда представляют собой явления и процессы объективной действительности, взятой во всем многообразии форм и способов существования таковой. Реализация законного интереса, состоящая в достижении соответствующего блага, в идеале, в последней инстанции приводит (должна) приводить к позитивным изменениям в материальной, духовной, социальной действительности. Однако было бы неверным ограничивать область таковых изменений сферой внеправовой действительности, пусть даже она и предельно широка. Проблема заключается в том, что право, будучи одним из социальных регуляторов, в то же время и само есть социальное явление, характеризуемое объективностью своего существования, но объективностью особого рода. Объективность права и объективность его существования состоят не в отождествлении правовых отношений и права в целом с самими фактическими отношениями, с непосредственной (внеправовой) социальностью, а в том, что право есть абстрактная форма фактических социальных отношений, и именно в этом (формальном) смысле и следует понимать распространенную характеристику права как социального явления[11]. При таком понимании социальной действительности права видимо есть основания искать сущность объектных категорий вначале внутри самого права и, уже во-вторых, вне его, в экстраюридической действительности. В этой связи нужно отметить, что некоторые ученые уже достаточно давно указывали на то, что правовой интерес может лежать не только в материальном мире, но и в области самого права, он может заключаться, например, в констатации наличия либо отсутствия определенных юридических состояний. Так, Г. Дернбург писал, что предметом иска может являться и установление наличия либо отсутствия правоотношения, если истец имеет правовой интерес в таковой констатации[12]. Конечно, это положение в интересующем нас аспекте в сильнейшей степени обусловлено особенностями процессуальной формы и процедуры, возможностями и предметными ограничениями того или иного процессуального производства. В случае иска о присуждении воля ответчика оказывается под воздействием не только воли истца, но и под воздействием государственной воли, выраженной в нормах права и в акте правоприменения, истец удовлетворяет таким образом свой материально-правовой интерес, приобретает возможность господства в отношении отыскиваемого материального объекта. Если же имеется в виду иск о признании, то такой интерес не имеет ничего общего с объектом права, ибо его удовлетворение в рамках юридического процесса еще не влияет непосредственно на правовое положение материального объекта правоотношения. Предметом такого иска является лишь судебное подтверждение факта принадлежности истцу права собственности, иного вещного права на имущество, но не выполнение ответчиком каких-либо конкретных обязанностей. Решение по иску устраняет сомнения в праве, и это сообщает определенность взаимоотношениям сторон, может являться основой для осуществления истцом в дальнейшем конкретных вещных правомочий.

Равным образом и отмеченные выше явления диверсификации интересов, выработка категорий «общественных», «национальных» интересов, проявляющихся обычно при их нарушении со стороны субъектов публичного права, не приводят к появлению новых самостоятельных видов объектов гражданских прав. Задавшись вопросом, какие именно элементы субъективных прав необходимы для систематизации последних, К. Кергер писал, что таковыми являются объекты и отношения к ним субъектов. Имеющиеся здесь различия в равной степени применимы как к публичным, так и к частным правам и поэтому могут рассматриваться в качестве общего основания всей системы прав. Но здесь же возникает вопрос: в какой степени различия в субъектах, которым адресованы требования, основанные на праве, влияют на различия в самих правах? Не без оснований Кергер приходил к выводу о том, что такие требования, адресованные государству, вместе с правами самого государства, являются правами публичными и как таковые противополагаются частным правам[13].

В отечественной общей теории права и дореволюционной цивилистике вопрос о субъективном праве, его объекте, предмете гражданско-правовой сделки исследовался достаточно углубленно. Так, Д. И. Мейер, характеризуя предмет сделки, предъявлял к нему следующие требования: предмет сделки должен иметь юридическое значение и представлять собой некий имущетвенный интерес в плане юридического отношения человека к материальному миру, должен быть оборотоспособен, не противен законам и нравственности и должен допускать физическую возможность совершения действия, предмета сделки[14]. Е.Н. Трубецкой полагал, что содержание субъективного права составляет не интерес, а свобода лица и, соответственно этому, объектом права является все то, что может входить в сферу внешней свободы, что может сделаться предметом человеческого господства. "Такими предметами, а следовательно, и объектами права могут быть, во-первых, предметы вещественного мира - вещи; во-вторых, действия лица и, наконец, в третьих, - само лицо"[15]. Полемизируя с преобладавшей на тот момент точкой зрения о том, что действиями как объектами прав могут быть действия лишь другого (обязанного) лица, Е. Н. Трубецкой полагал, что бывают случаи, когда объектами прав служат действия самого управомоченного лица (действия по реализации политических прав, действия, вытекающие из дееспособности субъекта). В отличие от Д. И. Мейера, допускавшего "юридическое отношение человека к материальному миру", Е. Н. Трубецкой такую возможность исключал, указывая: "Многие юридические отношения возникают по поводу вещей, но, в конце концов, всегда есть отношения между лицами. Под юридическими отношениями или правоотношениями, таким образом, следует понимать регулируемые нормами объективного права отношения лиц между собой"[16]. Правоотношение как отношение, определенное, даже созданное правом, понимал Б. Виндшейд, указывая, например, на отношения собственности или же владения, к которым правопорядок лишь только подступается. При этом Б. Виндшейд также признавал существование прав лишь в отношениях между лицами, но не между лицами и вещами[17].

Из соображения о дуалистическом характере правового объекта исходил Ф. В. Тарановский, который подразделял объекты субъективных прав на объекты первичного и вторичного порядка. Он отмечал, что субъективное право и обязанность составляют собою коррелятивные элементы юридического отношения, однако в каждом юридическом отношении выделял объект обязанности и объект права или, говоря иначе объекты первого и второго порядка. Первичным объектом субъективных прав при таком понимании выступают виды поведения, которые соответствуют закреплению за управомоченным соответственного поведения обязанного. Примеры: 1) право на получение купленной вещи, на труд наемного работника, право взимания налогов; 2) право не терпеть чужой запашки на своей земле, оскорбления чести, право прекращать всякое нарушение общественной тишины и спокойствия; 3) право проезжать через чужой участок земли по договору, производить обыск на законном основании, наказывать преступников. "Так как установленный объект обозначает разные виды поведения, то он выражен глаголами "делать", "не делать", "терпеть", которые в свою очередь требуют дополнения, или, говоря иначе, определения предмета, к которому относится делание, неделание или терпение. Это уже будет юридический объект второго порядка или объект юридического объекта… Для лучшего понимания вопроса обратимся к примерам, приведенным выше по поводу юридических объектов первого порядка. Разобрав их, мы увидим, что в них в качестве юридического объекта второго порядка выступают: 1) купленная вещь, труд наемного рабочего, денежная сумма квартирного налога; 2) земля, личная честь, общественная тишина и спокойствие; 3) езда, обыскные действия, действия, из которых слагается применение наказания (заключение и т.п.). В то время как юридический объект первого порядка слагается, как мы видели, из сочетания объекта обязанности и объекта права, юридический объект второго порядка один и тот же и для обязанности, и для права… Юридическими объектами второго порядка являются: 1) вещи, 2) нематериальные блага, 3) действия людей"[18].

К необходимости специальной разработки проблематики предмета права пришел Рудольф Зом посвятивший этому вопросу весьма основательное исследование. Германский ученый справедливо видел в категории предмета одно из основополагающих понятий гражданского права и в определении сущности предмета исходил из неразрывной его связи с понятием распорядительной сделки, распоряжения (Verfügungsgeschäft). Последнее понимается как юридический акт, непосредственно изменяющий правовое положение (принадлежность, способ существования) предмета[19]. Ранее, отмечал Р. Зом, сделки подобного рода именовали "вещными сделками" (dingliche Rechtsgeschäfte), однако данный термин несколько узок, ибо распорядительные сделки могут иметь место и вне сферы вещных прав (таковыми являются, например, уступка требования, прощение долга)[20]. В целях отличия сделок распорядительных от сделок обязательственных (Verpflichtungsgeschäfte) предлагается именовать первые предметными сделками. Обязательственные сделки всегда изменяют правовое положение определенного лица, и никогда не меняют правового положения определенного предмета. В собственном, узком смысле слова распорядительные сделки (истинные распорядительные сделки) представляют собой "наделяющие" сделки (Zuwendungsgeschäfte), то есть действия, приводящие к одностороннему обогащению контрагента с изменением предметного правового режима. Такие сделки совершаются исключительно в интересах другой стороны. Акт распоряжения совершает теряющая сторона, вторая же сторона лишь приобретает. Для правового понятия о предмете, как полагал Р. Зом, определяющими являются распорядительные сделки в узком смысле. Понятие о предмете образует предпосылку распорядительно-конститутивных сделок и принудительного распоряжения, однако само это понятие определено сферой распорядительных сделок в узком смысле[21].

Представленная концепция весьма примечательна: она опирается на соображение о том, что свойства предмета (объекта) в правовом смысле в наиболее чистом виде выявляются только посредством "чистых" односторонних распоряжений, совершаемых исключительно к пользе другого лица, поскольку в действительности именно такие не только неэквивалентные, но и безвозмездные сделки самым очевидным образом изменяют правовое положение предмета. Только в таких сделках воля лица формируется свободно и "бескорыстно", не будучи обусловлена соображениями встречной эквивалентности. Кроме того, подобный подход чисто внешне исключает и постановку вопроса о возможности в гражданских отношениях, вытекающих из "чистых" распорядительных сделок, объектов первого порядка (по терминологии Ф. В. Тарановского), представляющих собой должное поведение обязанного лица (ввиду отсутствия такового). Следуя этим рассуждениям, мы приходим к парадоксальному выводу о том, что "эталонное" понимание предмета (объекта) в частном праве возможно лишь в связи с нетипичными для гражданского права безвозмездными распорядительными сделками, приводящими к изменению правового положения предмета. Это достаточно неожиданное заключение не может быть поколеблено тем обстоятельством, что сам Р. Зом признавал существование и более обширной категории распорядительно-конститутивных сделок. Эти последние и составляют преобладающую часть гражданского оборота, в котором в качестве предметов участвуют вещи (Sachen) и нетелесные предметы (unkörperliche Gegenstände), к каковым принадлежат права, основанием которых являются распорядительные сделки, а также отчуждаемые и передаваемые имущественные права. Только предметы, как полагал Р. Зом, образуют активную составную часть имущества. В этом качестве, как составляющие имущества, предметы могут являться объектами сделок, принудительного распоряжения, общей собственности, правопреемства и т.п.[22]

Следует заметить, что такое понимание предмета (объекта) является необычным для германской гражданско-правовой доктрины, ведущие представители которой при анализе понятия предмета исходили, как правило, из иных соображений, подчеркивая особые аспекты взаимосвязи между субъективным правом и его предметом. Так, профессор боннского университета Ю. Барон отмечал: "Право в субъективном смысле (так наз. ius agendi, Privatrecht, Berechtigung) - это господство, которым определенное лицо (или несколько лиц) обладают по отношению к определенному предмету в целях удовлетворения своих интересов… Все предметы права в субъективном смысле - это лица и вещи"[23]. Подчеркивая, что субъективные права обусловлены природой их предмета, Ю. Барон, вслед за римско-правовой традицией, также разделял вещи на телесные и нетелесные, однако, в отличие от Р. Зома, формировал понятие имущества не из предметов, а из вещей. Казалось бы, между приведенными взглядами этих видных немецких правоведов нет существенного различия, коль скоро каждый из них от понятия "предмет" через понятие "вещь" приходит к одному и тому же родовому архетипу: имуществу (Vermögen). Тем не менее, различие есть, и оно весьма существенно. По Ю. Барону, предмет в правовом смысле существует лишь постольку, поскольку им (предметом) могут быть удовлетворены интересы носителя субъективного права, тогда как для Р. Зома предмет как таковой возникает лишь вследствие безвозмездной распорядительной сделки, каковой со всей очевидностью может быть удовлетворен лишь чужой экономический интерес. Эта констатация нуждается в содержательном уточнении: о каких интересах идет речь? Только ли об имущественных, являющихся движущей силой гражданско-правового регулирования, или также и о некоторых интересах морального характера, защищаемых гражданским законодательством? Не вдаваясь в вечную дискуссию о соотношении права и морали, полагаем необходимым отметить лишь одно обстоятельство. Право (закон) не может не учитывать общераспространенных, общепринятых этических требований, которые в значительной части базируются на принятых человечеством религиозных догматах и при воплощении их в праве обычно приобретают значение принципов справедливости и соразмерности, - принципов, которые своеобразным образом реализуются в юридической материи различных отраслей права. Исследователи библейских истоков современного права отмечают, что приоритетом в ветхозаветном урегулировании имущественных отношений является не наказание, а восстановление справедливости. Возвращение владельцу собственности или ее эквивалента после незаконного отчуждения является основным содержанием предлагаемых решений. «Требование неукоснительного соблюдения справедливости в имущественных отношениях универсально и никоим образом не ставится в зависимость от прочих обстоятельств. Так, закон требует возвратить найденное не только брату, но и врагу: «Если найдешь вола врага твоего, или осла его заблудившегося, приведи его к нему (Исх. 23.4). В этом ветхозаветном законе уже отчетливо проступает евангельское требование любить и врага своего… Собственность защищена законом не только от злоумышленных поползновений на нее, но и от ненамеренных действий, приводящих к ее потере. Приведем ряд подобных законодательных норм: «Если кто раскроет яму, или если выкопает яму и не покроет ее, и упадет на нее вол, или осел, то хозяин ямы должен заплатить, отдать серебро хозяину их, а труп будет его. Если чей-нибудь вол забодает до смерти вола у соседа его, пусть продадут живого вола и разделят пополам цену его; также и убитого пусть разделят пополам; а если известно было, что вол бодлив был и вчера, и третьего дня, но хозяин его (быв извещен о сем) не стерег его, то должен он заплатить вола за вола, а убитый будет его (Исх. 21. 33 – 36)… «Если кто займет у ближнего своего скот, и он будет поврежден, или умрет, а хозяина его не было при нем, то должен заплатить; если же хозяин его был при нем, то не должен платить; если он был взят в наймы за деньги, то пусть и пойдет за ту цену» (Исх. 22. 14 – 15)»[24].

В частном праве эти религиозно-нравственные общечеловеческие принципы выражены наиболее отчетливо в началах эквивалентности и, следовательно, отступления от этого принципа влекут позитивные правовые последствия лишь в случаях, прямо предписанных (например, алиментарные обязанности в семейном праве) либо иным образом предусмотренных, допускаемых законом (например, дарение в праве гражданском). Правовой обязанности дарить, жертвовать что-либо, нарушая тем самым начала эквивалентности, не существует[25]. По отношению к предмету частно - правового регулирования такие ситуации образуют некоторую правовую периферию. Поэтому в качестве общего подхода к определению интересов носителей субъективных прав следует исходить из начал эквивалентности и в этом случае интерес лица не может (не должен) заключаться в одностороннем и безэквивалентном отчуждении имущества. Если исходить из того, что регулярным интересом субъекта являются сделки, приносящие убыль в его имуществе, то тем самым нарушаются все принципы и пропорции, заложенные еще в древнейших частно - правовых системах и многократно подтвержденные всей социальной практикой. Поэтому мы полагаем, что действительный правовой интерес носителя субъективного гражданского права не может состоять в совершении распорядительных сделок в "узком" смысле (по Р. Зому). Рассматривая вопрос о взаимодействии морали и права, можно отметить: не только старые этические постулаты влияют на формирование права, но и право служит источником формирования новой морали. В свое время Л. Гумплович очень точно заметил, что противоречие между моралью, предшествующей праву, и моралью, вновь создаваемой правом, только кажущееся: "Тем или иным путем люди ищут и находят известные формы мирного общественного сосуществования, подчиняются их необходимости и, признавая и принимая последнюю, создают новый обычай, новую мораль, первый толчок к которой дается правом. Как же относится к этой новой морали сложного общественного тела прежняя мораль ее отдельных элементов? Старая мораль социальных элементов необходимо должна подчиниться этой новой, ибо в то время как первая обеспечивала состояние простой группы, новая обеспечивала состояние группы все более сложной…" [26]. Новое частное право формирует и новую мораль "сложного общественного тела", мораль, которая если и не отвергает целиком, то и не рассматривает как норму социально-правового поведения односторонне-безвозмездное распоряжение имуществом. Такие сделки могут совершаться только в целях удовлетворения интересов морально-этического характера, лежащих вне сферы частно - правовых интересов, но именно эти "нетипичные" сделки самым типичным образом характеризуют предмет субъективного права с точки зрения изменения его правового состояния как важнейшего признака и условия гражданского оборота.

Из представленных точек зрения можно сделать вывод о том, что в науке не существует сколько-нибудь единой концепции объекта (предмета) права и правоотношения, в силу чего под объектом понимаются достаточно различные явления и образования - от фактов объективной действительности до явлений психического порядка. Однако следует заметить, что объектные реалии неизменно анализируются в теснейшей связи с осуществлением права через правоотношения, то есть в связи с динамикой правовой и социальной материи. Действительно, подлинная жизнь права состоит в его осуществлении, реализации. Означает ли это однако, что понятие объектов прав (гражданских, в частности), имеет смысл лишь пока в рамках конкретного правоотношения существует субъективное право (или субъективная обязанность)? Другими словами, никто не отрицает существования объекта субъективного права, хотя понятие это наполняется различным содержанием, но лишь немногие ученые ставили вопрос о том, существует ли объект права как правовая категория, имеющая собственные функции и несводимая к объекту субъективного права или к объекту правоотношения.

Понятие "объект" многозначно. Для целей исследования необходимо обсудить методологические начала, руководствуясь которыми можно выйти не на определение "объекта" вообще, а на объект именно правоотношения. В первом разделе настоящей главы мы попытались обосновать, что с точки зрения правогенеза принципиальное значение имеет понятие «объекта прав» как теоретической идеи, представляющей собой «невыводное знание» о категории, вмещающей в себя все абстракции, полученные на эмпирическом материале путем восхождения от внеправовых конкретных феноменов, являющихся действительными элементами рыночного обращения, к правовых абстракциям «вещей», «денег», «прав» и т.п. При таком подходе понятие «объекты прав» выступает в качестве основополагающей правовой категории, равнопорядковой категории «субъекта». Обе эти категории неразрывны в их сочетании и, строго говоря, совместно образуют тот фундамент, на котором и строится правовая система. Кроме того, необходимо подчеркнуть, что, по нашему мнению, требуется последовательное различение понятий объекта права, объектов прав и объектов правоотношений. В одной из ранних своих работ С. С. Алексеев предложил разграничивать объект права и объект правоотношения. Объектом права являются общественные отношения, а объектом правоотношения выступают блага (в гражданском праве – вещи, продукты духовного творчества, личные блага, результаты действий)[27]. По сути дела, на этом же настаивает и А.Б. Венгеров, полагающий, что объект права – это общественные отношения, которые регулируются системой норм, а объект правоотношения – это различные блага, которые стремятся получить управомоченные субъекты (состояния, которых они стремятся достичь, поведение, которого они ждут от обязанных субъектов и т.д.[28] Но если понятие «объект права» заменить более привычным, распространенным и, главное, равнозначным выражением «предмет правового регулирования», то проблема дифференциации объекта права и правоотношения перерастает в совершенно иное качество. Тогда вопрос будет состоять в том, имеют ли отношения предмета правового регулирования (до урегулирования их нормами права) свои собственные объекты, и если да, то каково их соотношение с объектами соответствующих правоотношений? Другими словами, объект права един и универсален – это общественные отношения, требующие правового регулирования, тогда как объекты прав и правоотношений множественны и эта их множественность в высокой степени обусловлена природой и разнообразием соответствующих внеюридических социальных и индивидуальных благ.

Проблема объекта правоотношения подвергалась плодотворному исследованию многими отечественными учеными как в советский, так и в современный период развития науки о праве (С. С. Алексеев, А.Б. Венгеров, Б. Л. Лазарев, С. Ф. Кечекьян, Ю. Г. Ткаченко, В. Н. Кудрявцев, О. С. Иоффе, Р. О. Халфина, Ю. К. Толстой и др.). Однако до настоящего времени все же нет убедительной концептуальной оценки понятия о нем, его места и функционального назначения в механизме правового регулирования. О спорности проблемы свидетельствует то обстоятельство, что под объектом правоотношения понимают общественные отношения, подлежащие регулированию[29], предметы материального и духовного мира[30], действия участников правоотношения и блага[31], поведение субъектов правоотношения[32], поведение обязанного лица[33]; допускаются и безобъектные правоотношения[34].

Ответ на вопрос о содержании и соотношении понятий «объекты прав» и «объекты правоотношений» не может быть получен без обращения к экономическому и юридическому аспектам понятия «благо». В экономической теории нового периода наиболее глубокий анализ сущности данного понятия предпринят виднейшим ученым Карлом Менгером (1840 – 1921), главой «австрийской экономической школы», который в 1871 г. опубликовал свой классический труд «Grundsätze der Volkswitrschaftslehre» (в русскоязычном издании 1992 г. озаглавлен как «Основания политической экономии»). Эта работа, как отмечают специалисты, радикально изменила представления о предмете и методе экономической науки и дала большинство понятий, которые являются сегодня исходными для экономической теории[35]. Смысловым центром теоретических положений Менгера (и австрийской школы в целом) является теория субъективной ценности, методологической основой которого выступает учение о благах вообще и об экономических (хозяйственных) благах в частности. Сопоставляя точки зрения мыслителей прошлого и современников, Менгер пришел к выводу о том, что те предметы, которые обладают способностью быть поставленными в причинную связь с удовлетворением человеческих потребностей, должны называться полезностями; поскольку же мы познаем эту причинную связь и в то же время обладаем властью действительно применить данные предметы к удовлетворению наших потребностей, мы называем их благами. Для того чтобы предмет стал благом, или, другими словами, для того чтобы он приобрел характер блага (Güterqualität), необходимо совпадение следующих четырех условий: 1) человеческой потребности; 2) свойств предмета, делающих его годным быть поставленным в причинную связь с удовлетворением этой потребности; 3) познания человеком этой причинной связи; 4) возможности распоряжаться предметом таким образом, чтобы действительно употреблять его для удовлетворения этой потребности. Предмет только тогда становится благом, когда совпадают эти четыре условия, но если отсутствует хотя бы одно из них, то предмет никогда не может стать благом. Если бы даже предмет уже обладал характером блага, то, как только отпало хотя бы одно из этих четырех условий, он утратил бы характер блага. Характер благ не есть нечто присущее благам, не есть их свойство, но представляется нам просто как отношение, в котором находятся некоторые предметы к человеку и с исчезновением которого они, разумеется, тотчас перестают быть благами. По Менгеру "благо" тогда и только тогда является благом, когда оно связано с удовлетворением человеческих потребностей: если исчезает потребность, то исчезает и благо. Это, так сказать, нормальные исходные предпосылки существования благ, среди которых лишь первую можно считать относительно независимой от правовых воздействий на этот пласт социального и индивидуального бытия, тогда как остальные с заметным возрастанием указывают на обусловленность их правом. Менгер описывает особую ситуацию, когда предметы, которые не могут быть поставлены ни в какую причинную связь с удовлетворением человеческих потребностей, признаются тем не менее людьми за блага. Такого рода явление наступает тогда, когда предметам ошибочно приписываются свойства, а вследствие этого и действия, им в действительности не присущие, или же ошибочно предполагаются потребности, которых на самом деле нет. В обоих случаях нашему суждению подлежат предметы, которые хотя и не в действительности, а лишь во мнении людей, но все же находятся в том именно отношении, которое создает характер благ. К предметам первого рода принадлежат большинство украшений, амулеты, большая часть лекарств, применяемых у народов, стоящих на низкой ступени культуры, даже еще в настоящее время, волшебные жезлы, любовные зелья и т. п.; все эти вещи в действительности не годны для удовлетворения тех человеческих потребностей, которым они предназначены служить. К предметам второго рода относятся лекарства от несуществующих в действительности болезней, утварь, статуи, постройки и т. д., служащие языческим народам для идолопоклонства, орудия пыток и т. п. Такие предметы, которым приписывается характер благ только благодаря воображаемым их свойствам или благодаря воображаемым потребностям людей, можно назвать воображаемыми благами [уже Аристотель (De anima III, 10) различает действительные и воображаемые блага в зависимости от того, проистекает ли потребность из разумного убеждения или неразумного]. Чем выше уровень культуры народа и чем глубже люди проникают в действительную сущность вещей и своей собственной природы, тем больше число истинных и тем меньше становится, как оно и понятно, число воображаемых благ, и немалым доказательством соотношения между истинным познанием, т. е. наукой, и благополучием людей служит то, что, как показывает опыт, у тех народов, которые наиболее бедны действительными благами, количество так называемых воображаемых благ наиболее велико. Будучи исключительно чутким наблюдателем современных ему экономических реалий, Менгер обнаруживает острую для своего времени и для современности проблему невещественных благ, которая не имеет своего окончательного решения и в нынешней юриспруденции. Эти блага, вслед за некоторыми представителями экономической науки, Менгер называет отношениями (Verhältnisse). Сюда принадлежат: фирмы, круг покупателей, монополии, права издания, патенты, вещно-промысловые права как права на промыслы, соединенные с владением недвижимостью, авторские права; некоторые писатели причисляют сюда отношения семьи, дружбы, любви, церковные и научные сообщества и т. д. Менгер полагал, что отнесение к благам некоторых из этих отношений не выдерживает строгой критики, но другая часть их - как, например, фирмы, монополии, права издания, круг покупателей и т. п. - действительно представляет собой блага, в пользу чего говорит то обстоятельство, что мы встречаем их в большом изобилии в обороте. Существование таких отношений как благ представляет собой нечто выходящее из ряда и беспристрастному зрителю кажется аномалией, однако Менгер полагал, что причина этого в действительности лежит несколько глубже, нежели в бессознательно проявляющихся и здесь реалистических чертах нашего времени, признающего вещами, а затем и благами лишь материи и силы (материальные блага и труд). Он считал, что всю совокупность благ должно скорее разделить на следующие две категории: с одной стороны, материальные блага (включая сюда и все силы природы, поскольку они являются благами) и, с другой стороны, полезные человеческие действия (в соответствующем случае бездействие), из которых наибольшую важность представляет труд. Это последнее указание Менгера крайне важно, поскольку в таком представлении благо становится центром системы полезностей, включающей в себя подсистемы материальных благ и полезных человеческих действий (бездействий). В дальнейшем изложении Менгер говорит о возможности субституции (взаимозаменяемости) материальных благ и действий, что, во-первых, отражает одно из главнейших проявлений существующей в действительности системности благ и, во-вторых, принципиально важно для правового регулирования объектов субъективных прав, которые равным образом системно организованы и способны к субституции[36]. Менгер дает подробное определение свойств полезных объектов, затем - благ, затем - редких или экономических благ, после чего рассматривает факторы, определяющие ценность благ, и излагает теорию субъективной ценности. От субъективной ценности благ Менгер переходит к цене и, наконец, подробно рассматривает вопросы о различных степенях продаваемости7 благ и о сущности денег. Теория предельной полезности позволила перенести центр тяжести экономического анализа с оценки издержек и затрат на определение конечных результатов. Производственные ресурсы и создаваемые блага получают свою оценку от значимости конечного продукта, а не от размеров затраченных усилий[37].

Теория Менгера является на данный момент важнейшим экономическим трудом, в котором систематически и комплексно рассмотрены практически все виды благ, охватываемых юридической категорией объектов гражданских прав; кроме того, она содержит классическое объяснение товарности (продаваемости) благ, что имеет первостепенное значение для целей настоящего исследования.

Если принять во внимание вышеуказанные методологические предпосылки, то ни базовая категория «объектов прав», ни реальные предметы материального и духовного мира (блага) не могут предстать объектом правоотношения, так как оказываются не только за пределами правового отношения, но и за пределами общественного отношения, подвергшегося регулированию. Они не способны обеспечить "реальную жизнь", динамику правоотношения; напротив, они могут превратить его в статичное, застывшее явление. Материальные и духовные блага - это определенный результат предметно-практической деятельности, по поводу которого складываются индивидуальные и социальные потребности, вызывающие к жизни регулируемые правом общественные отношения.

Но и эти общественные отношения нельзя рассматривать в качестве объекта правоотношения, понимаемого в узком и точном его смысле. Если не принимать во внимание все опосредующие звенья механизма правового регулирования, можно, выражаясь абстрактно, понимать под "объектом" фактические отношения. Однако адекватным данным отношениям понятием будет все же понятие предмета правового регулирования. Объект правоотношения, его субъекты и содержание состоят в органическом (статическом и динамическом) взаимодействии между собою. Поэтому дефиницию понятия объекта необходимо строить с учетом того, как и насколько определены другие элементы данной системы - правоотношения, в чем проявляются и каким образом организованы взаимоотношения между ними. И прежде всего необходимо разобраться в том, что представляет собой само правоотношение.

Правоотношение является одной из ступеней конкретизации понятия права. Оно возникает, активизируется всякий раз, когда требуется применить к общественному отношению нормы права. Вовсе не случайно в научной литературе преобладает суждение о правоотношении как об общественном отношении, урегулированном нормами права. "Правда, исторически, - отмечает С. Ф. Кечекьян, - право первоначально появляется как система правоотношений, как совокупность прав и обязанностей, в которых выражена норма права. Норма права первоначально не отделена от прав и обязанностей отдельных лиц, не закреплена в каком-либо отдельном акте государства"[38]. С развитием общества эмпирически конкретные правоотношения приобретают форму всеобщего, т.е. закона. Указанная закономерность подтверждается не только в континентальной правовой семье, но и в системе общего права, где прецедент исторически занимал и до настоящего времени занимает доминирующее положение в механизме правового регулирования[39], представая в качестве своеобразной общей меры поведения. Однако положение о том, что норма права в процессе регулирования конкретных общественных связей приобретает форму правоотношения, является слишком общей, не позволяющей выяснить всю глубину изменений в праве и в фактических отношениях, подвергшихся воздействию права.

При анализе логики и механизма регулирования общественных отношений место и роль правовых отношений учеными определяется по-разному.

Существует мнение, что правоотношение как средство регулирования общественных отношений следует объединить с нормой и включить в определение права. Признание за правоотношениями статуса самого права Имре Сабо обосновывает тем, что "…понятие права есть не что иное, как статическое выражение общих абстрактных динамических правоотношений"[40]. По нашему мнению, нормы права нельзя отождествлять с правоотношениями в общем объеме понятия "право" в связи с тем, что это разнопорядковые явления. В нормах права в конечном счете всегда закреплена воля государства-суверена, в ряде случаев в сочетании с волей других публичных образований. В правоотношении же всегда имеет место единство государственной (публичной) и индивидуальной воли. Если же право выражается через статические абстрактные правоотношения, последние необходимо интегрировать до уровня единого целого, что будет означать диалектическое "снятие" отдельных правоотношений и появление только системы правовых норм.

В науке известна идея о том, что правоотношение не тождественно норме права и не сливается с фактическим отношением, будучи связующим звеном между ними[41]. Достоинством данной точки зрения является то, что ее носитель - Ю. К. Толстой, во-первых, не объединяет нормы права с правоотношениями и, во-вторых, не отождествляет фактическое отношение с правовым. Однако, этот подход, на наш взгляд, грешит некоторой механистичностью, в силу чего обнаружить реальную взаимосвязь элементов довольно непросто.

В стремлении найти эту реальную взаимосвязь Р. О. Халфина высказала мысль о возможности включения реального поведения в определение понятия правоотношения: "Правоотношение в целом не может быть отнесено к области права. Отделение же правовой формы от реального содержания… не выражает реальных связей" [42]. В одной из более ранних своих работ Р. О. Халфина писала, что ценность понятия правоотношения заключается и в том, что оно обозначает конкретное, реальное общественное отношение, облеченное в форму права [43], из чего следует, что реальное (фактическое) и правовое отношения в конечном итоге совмещаются. Это в свою очередь создает трудно разрешимые проблемы в дальнейшем анализе правоотношения. Дело в том, что включение в правоотношение содержания фактического отношения размывает границы между явлениями правовыми и неправовыми, тогда как задача состоит, на наш взгяд, в ином: с одной стороны, требуется установить (выявить) все составные части механизма правового регулирования и определить их существенные признаки, с другой же стороны необходимо проследить взаимодействие этих частей между собой и регулируемым фактическим отношением.

На разрешение указанной проблемы направлена идея "раздвоения" правоотношения на "правоотношение - модель" и "правоотношение - отношение". "Правоотношение-модель" является средством регулирования поведения (индивидуальным регулятором), а "правоотношение-отношение" выступает результатом юридического регулирования, к которому стремится законодатель. Последнее не является чисто юридическим понятием, оно по своему содержанию предстает экономическим, политическим либо идеологическим общественным отношением, которое оформилось под регулирующим влиянием права [44]. В рамках представленной теории особый интерес вызывает понятие "правоотношения-модели". Оно перспективно в том плане, что позволяет искать правовые переходы от нормативной модели до фактического поведения и фактического отношения в целом, развивающегося в правовом поле. В то же время не вполне ясной выглядит конструкция "правоотношения-отношения". Если это правовое явление вмещает в себя одновременно и фактическое отношение, как оно взаимосвязано с "правоотношением-моделью"? Какой же юридический "довесок" оно имеет в условиях, когда его содержанием является не юридическое, а экономическое, политическое либо идеологическое отношение? На эти вопросы ответ пока не получен.

В последнее время в исследованиях, носящих отраслевой характер, предпринимаются попытки анализа правоотношения, вовсе лишающие данное явление с содержательной стороны правовых характеристик.

Гражданское правоотношение, как отмечал Н. Д. Егоров, являет собой диалектическое единство экономического содержания и правовой формы. Форма гражданского имущественного правоотношения (субъективные права и обязанности) находится в области правовой надстройки, а его содержание (взаимодействие участников) - в сфере экономического базиса. В отличие от имущественного как форма, так и содержание личного неимущественного правоотношения находятся вне экономического базиса. Поэтому личное неимущественное отношение целиком относится к надстроечным явлениям[45]. Полагаем, однако, что нельзя содержание правоотношения определять как фактическое взаимодействие его субъектов, поскольку оно относится к правовым явлениям. Кроме того, взаимодействие участников правоотношения есть не что иное, как реализация индивидуальной правовой модели (субъективные права и обязанности), которая и является его собственно юридическим содержанием[46]. При установлении взаимосвязи между нормой права, правоотношением и фактическим отношением следует, на наш взгляд, исходить из того, что правоотношение является не связующим звеном между нормой права и фактическим поведением, а тем результатом, который образуется вследствие взаимодействия между нормами и общественными отношениями. Результат этот не есть норма, не есть фактическое отношение, а лишь правовой вид (форма) общественного отношения, который оно приобретает при воздействии на него норм объективного права. Данное правовое отношение имеет свою юридическую форму и содержание, не тождественное содержанию фактического отношения. В правоотношении проявляет себя сплав государственной (социальной) и, как правило, индивидуальной воли, позволяющий предопределить развитие конкретного фактического отношения. Как справедливо отмечал В. М Горшенев, результат правового воздействия нельзя сводить только к установлению правоотношений. Правоотношение есть лишь форма, инструмент достижения юридического эффекта, но не сам такой эффект [47]. Таким образом, базовое понятие правоотношения может быть определено как правовой вид (форма) общественных отношений, участники которых наделаются правами и обязанностями при урегулировании указанных отношений нормами права. На этом уровне абстрагирования понятие правоотношения должно давать представление о том, что оно: а) не совпадает с исходным понятием объективного права, а является одной из ступеней его реализации; б) не совпадает с регулируемым фактическим отношением, так как последнее в правоотношении имеет вид нераскрытой правовой модели; в) предстает как результат воздействия норм объективного права на определенную сферу общественной жизни и как средство ее непосредственного нормирования и регулирования.

Наиболее общим является суждение о содержании правоотношения как совокупности прав и обязанностей его субъектов. Однако в зависимости от степени конкретности правоотношения, отраслевой его принадлежности, особенностей предмета правового регулирования исходная модель содержания правоотношения может приобретать разнообразный вид.

С. Ф. Кечекьян отмечал, что могут существовать обязанности ради самого правопорядка в целом или ради обеспечения законных интересов какой-либо группы субъектов права, чьи конкретные права по отношению к определенным лицам могут возникнуть в будущем. Таковыми являются некоторые конституционные обязанности, обязанности в уголовном праве, в административном праве и т.д. [48].

Более модифицированная модель содержания правоотношения представлена Ю.Г. Ткаченко, по мнению которой "правоотношение-модель" с точки зрения структуры есть совокупность прав и юридических обязанностей субъектов, состоящая из соединения права с обязанностью, права с правом, обязанности с обязанностью, а также сепаратных прав и сепаратных обязанностей [49]. В научной литературе предпринята попытка в структуру правоотношения ввести реальное поведение его участников в качестве материального содержания. Так, Р. О. Халфина утверждает, что конкретные акты поведения составляют содержание правоотношения [50].

Реальное поведение является, на наш взгляд, не структурным элементом (содержанием) правоотношения, а предметом (результатом) реализации прав и обязанностей. При дальнейшем анализе прав и обязанностей (права и обязанности) как содержания правоотношения основное внимание будет уделено не общему, а конкретному регулятивному правоотношению.

Также неоднозначно определяется в юридической науке и понятие субъективного права. О. С. Иоффе представил его как возможность требования управомоченным лицом от обязанных лиц определенных действий или воздержания от действий. Однако впоследствии он же признал недостаточность такого определения субъективного права [51]. Действительно, при таком подходе в содержание не включаются собственные действия управомоченного лица при реализации абсолютных и иных аналогичных им прав. Субъективное право, в понимании Ю. К. Толстого, есть предоставленная законом управомоченному лицу возможность определенного поведения, а также возможность требования соответствующего поведения от другого лица с использованием в необходимых случаях мер государственного принуждения[52]. Две вышеприведенные возможности в содержании субъективного права С. Н. Братусь интегрировал в единое целое и представил это право как меру возможного поведения управомоченного лица [53].

При выяснении существа субъективного права нередко не учитывается признак "меры" поведения управомоченного лица. Так, С. Ф. Кечекьян сущность субъективного права определял через гарантированную возможность совершать определенные действия[54], не соизмеряя эту возможность с каким-либо установленным масштабом.

Определение субъективного права должно содержать признаки, дающие качественную его полноту, что обеспечивается, с одной стороны, известной его конкретизацией, а с другой, - определенной степенью его абстрактности. В этом плане указание только на возможность совершать определенные действия управомоченному лицу затрудняет понимание "объема" субъективного права и границ его движения. Недостаточным является также указание на меру возможного поведения. Мера есть продукт взаимодействия количества и качества. Мера, как указывал Гегель, представляет собой определенное количество, с которым связано некое качество; мера есть единство качества и количества[55]. Но очевидно, что механизм взаимодействия количества и качества, воплощенный в "мере", является недостаточным для определения субъективного права. Последнее, как представляется, должно содержать указание и на вид (собственные характеристики) самого поведения. То есть, вначале следует выяснить, какое поведение (какие действия) предстоит совершить управомоченному лицу, и лишь вслед за этим можно вести речь и о мере такого поведения как результате сопряжения количества с качеством.

Таким образом, субъективное право раскрывается через вид и меру возможного поведения управомоченного лица. Соответственно, субъективная обязанность есть вид и мера должного поведения, которому следует обязанное лицо.

Понимание правовой природы вида и меры возможного и должного поведения во многом способствует, в свою очередь, уяснению механизма осуществления, реализации, воплощения в конкретном поведении лиц их субъективных прав и обязанностей. Вид и мера поведения являются своеобразными правовыми моделями, которым лицо следует (или же не следует) при осуществлении субъективного права или исполнении субъективной обязанности. Наиболее сложной и менее всего разработанной является проблема соотношения этой меры поведения, самого конкретного поведения управомоченного (обязанного) лица, и тех отношений, которые регулируются приведенной правовой моделью. Традиционным является представление о том, что регулируемые отношения предшествуют конкретной модели поведения и остаются по сути таковыми и после их урегулирования несмотря на придание действиям участников четкости, организованности, формализованности. Более того, высказано мнение, "… что не существует правовых, в собственном смысле, отношений, а лишь правовой способ регулирования общественных отношений"[56]. С такой позицией согласиться нельзя.

Конкретные правоотношения до их осуществления - это модель поведения, а не само поведение. Фактическое поведение пока еще отсутствует. "Свернутыми" в этой правовой модели оказываются и регулируемые отношения. И кроме такой модели (юридической связи субъектов) на данном этапе регулирования отношений практически ничего нет.

Как справедливо отмечает С. С. Алексеев, на определенном этапе развития правоотношения могут реально существовать в виде "чистых" правовых связей[57]. Это своего рода правовой код, которому следуют субъекты правоотношений. В нем в генетическом виде опосредованно содержатся регулируемые отношения и будущее фактическое поведение его участников. При реализации правовой модели появляются фактические действия, в которых и осуществляется, "угасает" данная модель, а с ней - и урегулированные отношения. Между правом и регулируемыми отношениями складывается диалектическая взаимосвязь. В исходной основе регулируемые отношения предопределяют правовые модели, а последние в свою очередь посредством своей реализации "реконструируют" эти отношения в соответствии с поставленной перед ними правовой целью. Этим ни в коей мере не подрывается тезис о первичности материальных условий жизни общества (базиса) по отношению к надстройке, в которую входят и государство, и право. Связи между приведенными категориями имеет не абсолютный, а относительный характер. Ибо то, что в развитых обществах предстает элементом надстройки, в доклассовых обществах может, как отмечает П. Востриков, составлять его базис (ритуал, кровно-родственные связи и т.д.). Да и в развитых обществах государство на протяжении целых исторических эпох не просто активно влияет на базис, но и по существу - формирует его, выступая как цементирующая сила общества не наряду, а вместо экономики [58].

Реализация индивидуальной модели поведения означает осуществление самого субъективного права в конкретном поведении. Оно может выразиться в собственных юридически значимых активных действиях управомоченного лица или в требованиях, обращенных к обязанному лицу (регулятивные правоотношения), а также в требованиях принудительной защиты нарушенных прав (охранительные правоотношения).

Вопрос о соотношении правовой модели поведения и фактического поведения выводит нас на проблему пределов осуществления субъективного права. По мнению О. С. Иоффе, пределы осуществления права сводятся к вопросу осуществления его в соответствии с назначением [59]. С. Н. Братусь пределы осуществления права определял его содержанием и социальным назначением [60].

В. П. Грибанов, анализируя данную проблему применительно к гражданскому праву, пришел к тому выводу, что пределы осуществления права зависят от дееспособности субъектов, определенных временных границ, назначения права, способов осуществления права, средств принудительного осуществления или защиты права. При этом он подчеркивает, что "понятие пределов осуществления права значительно шире понятия осуществления права в противоречии с его назначением и не может быть сведено к последнему" [61].

В действующем гражданском законодательстве пределы осуществления субъективных прав сведены главным образом к недопустимости злоупотребления ими (ст. 10 ГК РФ). Само злоупотребление правом, как отмечал В. П. Грибанов, есть особый тип правонарушения, совершаемого управомоченным лицом при осуществлении права, связанный с использованием недозволенных конкретных форм в рамках дозволенного ему законом общего типа поведения [62]. Полагаем все же, что осуществление права лежит в несколько иной плоскости, да и злоупотребление правом вряд ли имеет место в рамках возможного общего типа поведения.

Общие границы осуществления права установлены законодательством и соответствующей закону конкретной моделью поведения управомоченного (обязанного) лица. Эти общие границы в той или иной отрасли права могут лишь уточняться. К примеру, в Конституции РФ закреплено положение о том, что права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства (п. 3 ст. 55). Этот же ограничитель осуществлению прав установлен и в ГК РФ (п. 2 ст. 1).

Злоупотребление правом означает выход за его пределы. Это и происходит при реализации модели поведения в фактическом поведении субъектов правоотношений. Действия субъекта-нарушителя никак не могут происходить в границах дозволенного типа поведения. Злоупотребление, в принципе, всегда имеет место за пределами дозволенного, следовательно, есть правонарушение (деликт, проступок, преступление). Так, очевидным злоупотреблением правом являются, например, неправомерные действия при банкротстве, признаваемые преступлением (ст. 195 УК РФ): сокрытие имущества или имущественных обязательств, сведений об имуществе, о его размере, местонахождении либо иной информации об имуществе, передача имущества в иное владение, отчуждение или уничтожение имущества, а равно сокрытие, уничтожение, фальсификация бухгалтерских и иных учетных документов, отражающих экономическую деятельность, если эти действия совершены руководителем или собственником организации - должника либо индивидуальным предпринимателем при банкротстве или в предвидении банкротства и причинили крупный ущерб; неправомерное удовлетворение имущественных требований отдельных кредиторов руководителем или собственником организации - должника либо индивидуальным предпринимателем, знающим о своей фактической несостоятельности (банкротстве), заведомо в ущерб другим кредиторам, а равно принятие такого удовлетворения кредитором, знающим об отданном ему предпочтении несостоятельным должником в ущерб другим кредиторам, если эти действия причинили крупный ущерб.

Уголовный закон поставил квалификацию подобных злоупотреблений в качестве преступлений во взаимосвязь с крупным ущербом (критерии которого, кстати, выглядят достаточно неопределенными). Означает ли это, что те же самые действия (с объективной и субъективной стороны), не приведшие к образованию крупного ущерба, утрачивают свойства правонарушения, выхода за рамки дозволенного, злоупотребления правом? Иначе говоря, можно ли говорить о том, что те же самые лица действуют в рамках дозволенного типа поведения и не злоупотребляют правом, когда и поскольку причиненный такими действиями ущерб не достиг некоей весьма условной и подвижной величины? Полагаем, что даже постановка вопроса в такой плоскости была бы весьма далека от права.

По всей видимости, в данном случае все же следует говорить именно о правонарушении, влекущем не тот правовой эффект, на который ориентирована модель, а иные (неблагоприятные) последствия, на которые только и должно рассчитывать лицо, злоупотребившее правом. Возникают, правда, два взаимосвязанных вопроса: что же в данной ситуации следует считать моделью дозволенного поведения и каковы могут быть реальные правовые последствия отклонения от модели?

Не покидая принятой нами для анализа предметной области (банкротство), отметим, что модель эта (в минимальном своем воплощении) должна предполагать такое поведение (бездействие) указанных в законе лиц, которые, во-первых, не нарушают уголовно-правового запрета (т.е. не скрывают имущества или его местонахождения, не уничтожают документов и т.п.), а во-вторых, совершают именно те действия, которые предписаны специальным законом. Так, например, в соответствии со ст. 8 Закона "О несостоятельности (банкротстве) предприятий" руководитель должника или индивидуальный предприниматель обязан обратиться с заявлением должника в арбитражный суд в случаях: когда удовлетворение требований одного кредитора или нескольких кредиторов приводит к невозможности исполнения денежных обязательств должника в полном объеме перед другими кредиторами; когда органом должника, уполномоченным в соответствии с учредительными документами должника на принятие решения о ликвидации должника, принято решение об обращении в арбитражный суд с заявлением должника; когда органом, уполномоченным собственником имущества должника - унитарного предприятия, принято решение об обращении в арбитражный суд с заявлением должника. Любое отклонение реального поведения от данной "минимальной модели" следует, на наш взгляд, рассматривать в качестве злоупотребления правом, даже если таким поведением и не причинен ущерб, оцениваемый как крупный.

Что же касается вопроса о правовых последствиях такого "некрупного" правонарушения, то они представляют собой возникновение деликтного обязательства (если, конечно, налицо главнейшее условие деликтной ответственности - имущественный вред) лица, злоупотребившего правом перед потерпевшим. В том же Законе о банкротстве (ст. 9) установлена субсидиарная ответственность руководителя должника, членов ликвидационной комиссии (ликвидатора) по обязательствам должника перед кредиторами, возникшим после истечения срока, установленного для подачи заявления в арбитражный суд, если такое заявление не будет подано. Оценка таковой ответственности указанных в законе лиц как внедоговорной ни в коей мере не страдает от того, что данная ответственность выступает в качестве субсидиарной по отношению к основной ответственности самого должника, которая по общему правилу базируется на договоре. Еще более явственно внедоговорный характер ответственности лиц, злоупотребивших правом (руководителя, собственника организации, индивидуального предпринимателя) прослеживается в случае нарушения уголовно-правового запрета на совершение определенных действий при банкротстве или в предвидении банкротства (ст. 195 УК РФ).

Попытка определить объект правоотношения через действия, поведение его субъектов делает неразрешимой проблему соотношения между содержанием фактического отношения и правоотношения. Кроме того, поведение и действие есть результат влияния регулирующей "энергии" права и уже поэтому не может предстать объектом правоотношения. Допущение же возможности существования безобъектных правоотношений исключает всякую возможность познания механизма правового регулирования общественных отношений. Представляет интерес суждение О. С. Иоффе об объекте правоотношения, в соответствии с которым объект дифференцируется на юридический и волевой. Действия обязанного лица признаются юридическим объектом, а воля субъектов есть объект воздействия со стороны норм объективного права[63].

Выявление воли субъектов и обособление ее от их действий - плодотворный шаг в поиске объекта правоотношения. Однако вызывает некоторое сомнение, что воля в данной концепции взята абстрактно и выведена на прямое взаимодействие с нормами объективного права. Утверждение о том, что только нормы права воздействуют на волю участников правоотношения (вследствие чего сводится на нет трансформирующая роль юридических фактов), лишает внутренней правовой силы и делает социально безразличным само правоотношение. Представляется, что более точен в этом плане Л. И. Спиридонов, который говорит о воздействии самого правоотношения на его юридический объект и наряду с этим утверждает о существовании и материальных объектов правоотношений, то есть конкретных вещественных и социальных благ: «Если на юридический объект правоотношение воздействует непосредственно, то на материальный – только через поведение его субъектов. Поэтому именно это последнее было бы правильнее называть предметом правоотношения… Неразличение предмета и объекта неминуемо привело бы к тому, что самые разные правоотношения обладали бы одним объектом»[64].

Обсуждаемый вопрос заставляет напомнить о давней дискуссии, возникшей по казалось бы вполне частному поводу. В своей работе «Критика понятия залогового права» (1873) Адольф Экснер, обсуждая проблему возможности залога сервитутов и иных прав, достаточно скептично высказался насчет точки зрения Виндшейда, согласно которой право другого лица, бестелесная вещь, может быть предметом права в такой же мере, как может быть предметом (объектом) права и принадлежащая другому лицу телесная вещь. По мнению Экснера, «возможность осуществления нашей воли в отношении объекта мы называем властью и поэтому под субъективным правом мы понимаем конкретную властную волю, оснащенную санкцией и, следовательно, находящуюся под защитой правопорядка. Она представляет собой отношение между наделенным властью субъектом и объектом, причем отношение идеальное, духовную связь, соединяющую на обеих своих сторонах телесные сущности, поскольку любая власть есть идеальное отношение между лицом, обладающим властью и ее (власти) предметом. Только «проявление» власти дает ощутимые изменения во внешнем мире»[65]. Такую идеальную связь Экснер называл juris vinculum и полагал, что она в указанном общем смысле и представляет собой любое правовое отношение. Эта позиция была (и не без оснований) интерпретирована Г. Хартманом как стремление Экснера доказать, что при проявлении своей власти во внешнем мире субъекты встречают в качестве возможных адресатов (объектов) своей воли только вещи и других людей. Лишь эти изолированные объекты, наблюдаемые в действительности, осязаемо доступны нашему господству. Права же представляют собой только мыслительные образования, физически недоступные, не требующие господства над собой и не допускающие такового господства. Если довести логику рассуждений Экснера до завершающей точки, то получается, что то идеальное отношение, которое именуется правом, не может быть отделено от находящихся на разных его сторонах материальных сущностей и не может быть объективировано в качестве главенствующего предмета. Критически относясь к представленной концепции, Хартман отмечал, что область действительно осязаемых взаимодействий с предметным миром, помимо так называемых вещей, представлена не людьми как субъектами, а всего лишь человеческими телами, которые при подобном натуралистическом подходе должны быть уподоблены вещам. «Однако в идеальном мире права происходят своеобразные столкновения воли с волей, одной нематериальной силы с другой нематериальной силой. В идеальном мире права мы наблюдаем, как в разнообразнейших формах и с разнообразнейшей интенсивностью одна воля борется с другой, одна воля подчиняет себе другую волю и видим, насколько эта подчиненная воля несовместна с телами внешнего мира»[66].

Указанные точки зрения находятся друг по отношению к другу в состоянии крайнего теоретического антагонизма и на первый взгляд они не содержат в себе никаких предпосылок для их сближения. Тем не менее, ближайшее их рассмотрение показывает, что оба автора по-разному говорят о ситуациях хотя и близких друг к другу, но все же не вполне совпадающих.

Действительно, натуралистические представления о взаимодействии воли управомоченного лица непосредственно с материальными сущностями (вещами и обязанными субъектами) вряд ли способно продвинуть нас в выяснении природы объекта правоотношения, поскольку правоотношение есть общественное отношение не между «физическими телесными субстанциями», а между лицами, субъектами как носителями воли. И в этой связи следует признать правоту Г. Хартмана, который полагал, что идеальная жизнь права как раз и состоит в этих волевых взаимодействиях участников отношений. Соответственно juris vinculum Экснера не может пониматься при этом как универсальная форма любой идеальной правовой связи, ибо сама по себе идеальная связь немыслима без существования минимально двух взаимодействующих субъектов, наделенных сознанием и волей. Такая связь и будет тем, что принято называть правовым отношением. Но в то же время нельзя, видимо, оставить без внимания и замечание Экснера об идеальной связи между субъектом и материальной вещью как объектом власти. Конечно, в такой связи нет ничего идеального, поскольку материальные объекты (кроме самих людей, разумеется), не обладают психической субстанциальностью и вследствие этого ни в какие идеальные связи вступать не могут. В такой ситуации вообще нет резона говорить о правовом отношении. Но означает ли отсутствие идеальной связи между лицом и вещью отсутствие какой бы то ни было социально значимой связи вообще? Значит ли это, что если между субъектом и объектом не может возникнуть правовое отношение, то и никакое иное отношение между ними невозможно? Для ответа на эти вопросы нужно принять во внимание ряд следующих соображений.

При поиске объекта правоотношения важно учитывать не только то, что такой объект должен прямо и непосредственно реагировать на субъективное право, но и то, как он реагирует. Поведение носителей субъективных прав и обязанностей охватывает два разных, хотя и взаимосвязанных вида деятельности: предметно-практическую и умственную. Первая имеет дело с реальными предметами, вторая опирается на их психические модели [67].

Деятельность человека с реальными предметами представляет собой результат опредмечивания его сознания и воли, поэтому право может воздействовать на поведение, деятельность не прямо, а косвенно, опосредованно, то есть через сознание и волю. Оно, таким образом, воздействует на то, что определяет поведение, а не на то, что само является определяемым. Практическая деятельность, целенаправленно осуществляемая под воздействием права на сознание субъекта, представляет собой не что иное, как процесс регулирования фактического отношения. Между фактической деятельностью и правом нет прямых контактов, точек непосредственного соприкосновения. Контакт имеет место лишь опосредованный, через сознание обязанного лица, которое и является единственным объектом правоотношения.

Сознание как функция человеческого мозга не только отображает объективную действительность, но и направлено на изменение, преобразование этой действительности. Такая характеристика человеческого сознания лишь с внешней, деятельностной его стороны является неполной. Человек, прежде чем преобразовывать окружающий мир, вначале трансформирует его посредством ощущения, восприятия, представления, мышления, внимания, воли, то есть "в уме", идеально. При выработке идеальной модели реального поведения подлежат учету также требования права и выработанные на этой основе вид и мера возможного (должного) поведения, составляющие содержание правоотношения. Поэтому правы те ученые, которые полагают, что активность сознания нельзя рассматривать лишь в плане ее внешнего проявления в деятельности, как это делает бихевиористская психология. Активность сознания выражается как в форме внутреннего напряжения сознания (сила мысли, чувств и воли), так и в форме внешнего ее проявления (деятельности)[68].

Очевидно, что при таком понимании объекта и содержания правоотношения не находится места неурегулированным фактическим отношениям. Последние присутствуют в преобразованном правом виде, лишь в качестве идеальной модели. Вид и мера возможного (должного) поведения субъектов правоотношений являются по сути их правовыми оковами. До того, как субъекты совершат фактические действия, вид и мера возможного поведения управомоченного лица доводятся до сознания обязанного лица и учитываются последним (в уме, идеально) при выработке плана собственного поведения. После того, как обязанное лицо опредмечивает свой план в фактическом поведении, последним реализуется одновременно и содержание правоотношения как вид и мера поведения должника, в результате чего достигается правовой эффект, являющийся конечной целью кредитора. Таким образом, по мере развертывания фактического отношения, находящегося под правовым воздействием, "угасает", "сворачивается" индивидуальная модель поведения (вид и мера).

Приведенный анализ показывает, что объект правоотношения не относится к правовым явлениям, будучи лишь передаточным звеном, непосредственным проводником правовой "энергии", упорядочивающей фактическое отношение. По этой причине объект правоотношения не может быть отнесен к элементам последнего: он есть элемент механизма регулирования общественного отношения, но не часть данного отношения. Такое понимание позволяет приблизиться к уяснению роли и значения объекта правоотношения в механизме правового регулирования.

Рассматривая волю и сознание обязанного лица в качестве действительного объекта правоотношения, мы с неизбежностью выходим на проблему тождества субъекта и объекта. Действительно, если воля и сознание являются функциями психики индивида (субъекта), не означает ли вышеприведенный подход совпадения объекта с субъектом, поглощения первого последним? Вопрос это далеко не праздный, поскольку в теории гражданского права существует и на самом авторитетном уровне отстаивается точка зрения, согласно которой такое совпадение не только может, но и должно иметь место как регулярное явление. Например, в качестве содержательной взаимосвязи прав и обязанностей, соответствующей конкретному жизненному отношению, рассматривал правовое отношение О. Гирке. Он отмечал, что действительность дает бесконечное множество конкретных правовых отношений, каждое из которых индивидуально. Когда из суммы родственных правовых отношений выводится типичное, образуется понятие абстрактного правового отношения, отражением которого в объективном праве следует считать понятие правового института. Раскрывая понятие субъективного права, О. Гирке подчеркивал его обязательную структурированность, то есть необходимость для него субъекта и объекта. Для наличности права требуется субъект, о котором можно утверждать, что ему присуще выражение воли; предположение о бессубъектных правах содержит в себе самом внутреннее противоречие. Субъектом права может быть лишь индивид, признаваемый в данной правовой системе носителем свободной воли. Коль скоро такому субъекту «приписывается» право, то с ним же (субъектом) соединяется и предикат, который может быть сколь угодно многообразен, но всегда сводится в конечном счете к властвованию. Это может быть любое властвование, которое выступает в качестве основания господства в сфере внешней свободы. Но, с другой стороны, «такое властвование с необходимостью требует наличия объекта, который бы отличался от властвующего субъекта и вначале не может быть ни чем иным, кроме как поставленной под господство свободной волей. Объектом права в этом смысле может быть лишь индивид, признаваемый в данной правовой системе носителем свободной воли, следовательно, индивид, способный выступать в качестве субъекта права. В тот момент, когда он как объект подлежит стороннему правомочию, он выступает одновременно и как субъект соответствующей обязанности»[69].

Полагаем, однако, что такого совпадения, отождествления субъекта с объектом в реальности не происходит по следующим причинам.

Как известно, субъекты правоотношений (они же, как правило, и субъекты гражданских прав) достаточно разнообразны и разнотипны: граждане (физические лица), организации, государство и иные публично-правовые образования и другие лица. Их участие в правоотношениях предопределено правовыми возможностями, установленными законом. Обычно эта возможность закрепляется в законодательстве посредством норм о правоспособности, дееспособности и компетенции и раскрывается в научной литературе через систему понятий "правового статуса", "правосубъектности", "правового модуса", "сделкоспособности", "деликтоспособности" и т.п., находящихся в определенной взаимосвязи между собой. Одни из них признаются отраслевыми понятиями, другим же придается более высокий статус общеправовых категорий. В специальной литературе взаимосвязи этих понятий и категорий представляются по-разному.

Так, А. В. Мицкевич считает, что содержание правосубъектности или правового статуса гражданина либо организации составляет совокупность общих прав и обязанностей (правоспособность), а также определенных по содержанию прав и обязанностей, непосредственно вытекающих из действующих законов [70]. Правосубъектность, как отмечает Г.В. Мальцев, предполагает наличие у субъекта права совокупности субъективных прав и обязанностей (правовой статус) и способности осуществлять их при определенных обстоятельствах (правоспособность) [71].

Отождествление правосубъектности с правовым статусом затрудняет, на наш взгляд, поиск исходной общеправовой категории, с которой, собственно, начинается процесс реализации прав и обязанностей. Нельзя, по всей видимости, исключать из правового статуса и совокупность общих прав и обязанностей (правоспособность).

С. Н. Братусь прямо отождествлял понятия правосубъектности и правоспособности [72], вследствие чего отраслевое (гражданско-правовое) понятие правоспособности "подтягивалось" до статуса "правосубъектности" как общеправовой категории. Конечно, правоспособность по существу, исходя из положения и роли соответствующих норм, является одним из базовых (категориальных) понятий прежде всего права гражданского. Через него на отраслевом уровне реализуется универсальная общеправовая категория правосубъектности.

Право- и дееспособность, - указывает А. В. Мицкевич, - не могут выражать всего богатства содержания правосубъектности ни гражданина, ни в особенности органов государства [73]. Правосубъектность является самым абстрактным, а потому и самым глубоким понятием, которым закрепляется исходное правовое положение субъекта права. Им опосредуется лишь сущностная сторона данного явления, что и позволяет утверждать лишь одно: физическое лицо, организация, государство или иное публично-правовое образование признаются по действующими законодательству субъектами права. Следовательно, правосубъектность - это законодательно закрепленная возможность признаваться и являться субъектом права.

Анализируя данную проблему, С. С. Алексеев пришел к выводу о том, что общая правосубъектность означает способность лица быть субъектом права вообще в рамках данной политической и правовой системы. В то же время, при выявлении природы правового статуса субъектов С. С. Алексеев отказал категории "правосубъектности" в признаке всеобщности. Всеобщим понятием стал таким образом "правовой статус", в который включены правосубъектность и иные общие права и обязанности [74].

Правовой статус - первая ступень конкретизации правосубъектности. В нем дается примерный набор уже закрепленных в законе основных, в том числе и конституционных, прав и обязанностей, а также прав - возможностей по приобретению конкретных прав и обязанностей. Правовой статус Р. П. Манакова представила в качестве подвижного динамичного явления, состоящего из трех уровней: общего правового статуса, специального правового статуса (модуса), индивидуального правового статуса. В понятие "правовой модус" включены специальная правоспособность и специфические субъективные права и обязанности в их органическом единстве [75].

Приведенную конструкцию правового модуса в целом следует признать плодотворной. Однако на отраслевом уровне она не всегда находит адекватные воплощения. Если правовой модус рассматривать в качестве общеправового понятия, тогда оно (это понятие) будет являться ступенью конкретизации общего правового статуса. Если же понятие правового модуса использовать применительно к уровню отраслевому, тогда его следует рассматривать как средство конкретизации отраслевого уже понятия, которым определяется исходное правовое положение субъекта права. В гражданском праве таким исходным понятием является правоспособность. Очевидно, модусом ее можно считать специальную правоспособность отдельных коммерческих и всех некоммерческих организаций. Второй же элемент правового модуса - наличные специфические права и обязанности, - у Р. П. Манаковой отсутствует. Компетенция, как и правоспособность, обнаруживает себя именно на отраслевом уровне. В ряде случаев они в известном сочетании определяют правосубъектность организаций как юридических лиц. В классическом виде компетенция есть способ реализации правосубъектности в тех отраслях права, где отношения регулируются методами предписания, власти и подчинения, приобретают в результате такого урегулирования субординированный вид.

Граждане, лица без гражданства, иностранные граждане признаются по российскому законодательству субъектами целого ряда отраслей права. Их правосубъектность предполагает наличие правоспособности и дееспособности (наряду с общими правами и обязанностями).

Взаимосвязь между правоспособностью и дееспособностью неоднозначна. В одних правовых отраслях граждане признаются субъектами права при наличии правоспособности и дееспособности одновременно (трудовое, например, право). В других - правосубъектность граждан признается уже при наличии одной лишь правоспособности, возникающей, как известно, с момента рождения (ст. ст. 17, 18 ГК РФ). К примеру, стороной договора купли-продажи имущества, заключенного законным представителем недееспособного лица, является сам недееспособный. Но, тем не менее, остается неясным, какую нагрузку несет дееспособность в определении правосубъектности граждан, в особенности, когда за граждан действуют их представители (как законные, так и добровольные).

По этому поводу были высказаны самые разные точки зрения. Так, например, С. Ф. Кечекьян рассматривал дееспособность в качестве видового понятия правоспособности [76], что представляется ошибочным. Ведь подобный подход требует наличия и иных форм движения правоспособности, тогда как их-то в действующем законодательстве обнаружить нельзя. Способность же гражданина самостоятельно своими действиями приобретать и осуществлять права, создавать и исполнять обязанности либо возложение этой способности на представителя следует рассматривать уже в качестве непосредственных форм движения уже не правоспособности, а именно дееспособности.

Конечно, возможно "расщепление" право-дееспособности, при котором представляемое недееспособное лицо правоспособно, а дееспособностью, восполняющей отсутствующую или недостающую дееспособность представляемого лица (наряду с собственной правоспособностью) обладает другое лицо (представитель). При этом возникает некоторое противоречие. С одной стороны, законодатель признает лиц, обладающих только правоспособностью, субъектами права, а с другой - без дееспособности представителей правоспособность недееспособного лица являет собой "мертвую" конструкцию. Вот почему, как отмечает О. С. Иоффе, существует строжайшее законодательное предписание по назначению недееспособным и частично дееспособным опекунов и попечителей [77].

Таким образом законодатель, признавая недееспособных лиц субъектами права, предполагает восполнение их дееспособности посредством законных представителей. И в этом плане затруднительно согласиться с мнением О.С. Иоффе, согласно которому полномочия представителя есть юридический факт, посредством которого устанавливаются границы присоединения к правоспособности представляемого дееспособности представителя [78]. Полномочия - это своеобразное право на осуществление правоспособности представляемого недееспособного лица. В идеале и в итоге субъект должен обладать праводееспособностью как слитным качеством, представляющим собой синтез правоспособности и дееспособности. Но в одних случаях правоспособность и дееспособность принадлежат данному субъекту как таковому, в других случаях отсутствующая или частичная дееспособность восполняется. И действительно: раз дееспособный представитель выступает от имени недееспособного представляемого, его (представителя) дееспособность есть восполненная дееспособность самого представляемого лица как субъекта правоотношений.

Правоспособность соотносится с дееспособностью как общее и частное. Дееспособность следует рассматривать, на наш взгляд, в качестве одной из ступеней, стадий (но не форм!) реализации правоспособности. Полное либо частичное отсутствие или ограничение дееспособности у конкретного лица указывает лишь на то, в каком объеме эта "дефектная" дееспособность должна быть восполнена за счет ресурса полной дееспособности представителя данного лица. При этом необходимо отметить, что в некоторых случаях дееспособность имеет иррегулярный характер, то есть ее наличие либо отсутствие обусловлено видом заключаемых сделок, а не возрастом или психическим состоянием лица. Так, в соответствии с п. 2 ст. 28 ГК РФ, малолетним в возрасте от 6 до 14 лет предоставлено право самостоятельно совершать: мелкие бытовые сделки; сделки, направленные на безвозмездное получение выгоды, не требующие нотариального удостоверения либо государственной регистрации; сделки по распоряжению средствами, предоставленными законным представителем или с согласия последнего третьим лицом для определенной цели или для свободного распоряжения. Во всех указанных случаях малолетний рассматривается как частично дееспособное лицо, дееспособность его законного представителя имеет резервный характер и "включается" ситуативно.

Мы с определенными оговорками солидарны с учеными, полагающими, что правосубъектность с ее исходными содержательными элементами реализуется в общерегулятивных правоотношениях. Эти правоотношения, как отмечает Н. И. Матузов, нередко именуются абсолютными, статутными, базовыми, исходными, первичными. Они возникают на основе норм Конституции и других актов этого уровня; носят общий характер; являются постоянными; опосредуют наиболее важные отношения; выражают общее положение субъекта; являются предпосылками возникновения и функционирования конкретных правоотношений [79]. В то же время требует осмысления неизбежно возникающая при этом оппозиция общерегулятивного и конкретного правоотношений. Если конкретное правоотношение потому и конкретно, что участники его строго персонифицированы, а их права и обязанности индивидуализированы по содержанию и объему, то в общерегулятивных отношениях такой конкретики не может быть по определению. И тогда возникает вопрос: какая же степень неконкретности возможна и допустима в общерегулятивном правоотношении, чтобы оно не утратило свойств правового отношения, чтобы оно не переросло в качественно иное явление – политико-правовую связь всего населения страны и каждого лица с государством и его органами? Ответа на этот вопрос в рамках концепции общерегулятивных правоотношений нет. Поэтому, на наш взгляд, соответствующие правовые феномены было бы правильнее считать не правовыми отношениями в строгом смысле слова, а общерегулятивными юридическими связями. По этому поводу Л. С. Явич резонно замечал: «Содержанием правовых связей также является поведение их субъектов в пределах предоставленных субъективных прав и юридических обязанностей. Но в правоотношении, в отличие от юридической связи, имеет место поведение взаимодействующих лиц, тесно взаимообусловленная деятельность. Тут субъекты и их поступки находятся в прямом общезначимом стабильном социально-юридическом контакте. При формальном подходе различия между правоотношениями и правовыми связями не существенны, сводятся к конкретизации субъектного состава, прав и обязанностей. Если учитывать главное – социальное содержание, то эти феномены правовой действительности далеко не тождественны, серьезно отличаются по структуре поведения и по характеру. В правовых отношениях очень ясно проступает особенность правового воздействия, сопряженного с влиянием на каждого в отдельности члена общества»[80].

Правосубъектность относится, таким образом, к общим правам - возможностям, которые развиваются в структуре общерегулятивных юридических связей, а последние, по нашему мнению, возникают только при наличии юридических фактов, предусмотренных законом. Эти факты (рождение физического лица, регистрация юридического лица и формирование его органов, и т.д.) лежат в истоках юридического существования субъектов права, являясь одновременно основанием возникновения общерегулятивных связей.

При таком понимании субъекта исключено отождествление его с объектом правоотношения. Ведь правосубъектность - это всегда социально-юридическое свойство, тогда как воля и сознание (объект правоотношения) суть неправовые психические состояния обязанного лица. Тем не менее, нам представляется, что за исключением предложенного О. Гирке совпадения в одном лице субъекта обязанности с объектом правоотношения (которое мы не разделяем по приведенным выше соображениям), концепция этого ученого ближе всего находится к действительному положению вещей. Следует отметить, что именно у О. Гирке встречается наиболее полное обоснование необходимости в структуре субъективного права наряду с объектом такого элемента, как предмет правового отношения. Логика рассуждения приводит О. Гирке к тому, что субъект обязанности может быть установлен двумя путями. Либо право адресуется любому и каждому, вследствие чего субъект обязанности остается неопределенным, однако всякий субъект права, не совпадающий с управомоченным лицом, становится обязанным, как только он попадает в область властвования, очерченную для носителя правомочия. Либо обязанный субъект определен с самого начала, поскольку управомоченному лицу противостоит единственное обязанное лицо или же определенное число обязанных лиц. Это различие между абсолютными и обязательственными правами, как полагал О. Гирке, не является непримиримым, ибо не исключает возможности многообразных сочетаний элементов прав одного и второго типа. Представляется важным, что Гирке не разделял распространенного мнения о том, будто вещное право есть личное право, направленное против любого и каждого, поскольку, во-первых, такое понимание полностью исключает активный момент в содержании абсолютного права и, во-вторых, способствует «растворению» более узкого понятия о вещных правах в «бесцветном» родовом понятии абсолютных прав. Если речь идет об абсолютных правах, адресованных любому и каждому, то для наполнения пустого контура определенным содержанием требуется предмет, в отношении которого управомоченное лицо господствует над волей прочих лиц. Применительно же к относительным правам область господства управомоченного лица подлежит уточнению путем установления границ для тех отношений, в которых лицо обязанное должно быть подчинено чужой воле, ибо некорректно подчиненная воля уже не будет свободной волей, а ее носитель перестанет быть субъектом обязанности. Например, область господства носителя субъективного права над чужой волей может быть очерчена путем указания более отдаленного предмета отношения (например, предмета исполнения обязательства). В известном смысле Гирке и сам признавал, что совпадение обязанного лица с объектом правоотношения вряд ли возможно. С одной стороны, он продолжал утверждать, что объект права есть любое лицо в той мере, в какой оно подлежит воле другого лица. Но, с другой стороны, он же и указывал, что поскольку лицо всегда в том же объеме, в каком оно выступает в качестве объекта права, является также субъектом обязанности, в каждом правоотношении оно остается субъектом права и представляется лишь в качестве такового. Поэтому Гирке и приходил к выводу о том, что объектом права в техническом смысле может быть лишь «безличностный» (unpersönlich) объект. Безличностный предмет, которому правопорядок сообщает свойство быть объектом права, называется вещью (в широком смысле). В качестве вещи способна выступать любая составная часть внешнего предметного мира, которая во взаимных отношениях между людьми может быть подчинена воле одного лица, связывающей другое лицо. Из этих рассуждений Гирке делает крайне важный вывод о том, что понятие вещи есть понятие правовое, которое наряду с понятием лица основывается на выработанной правосознанием абстракции и всегда содержит в себе часть представлений о действительности, причем оно не совпадает с понятием природного, естественного предмета[81]. В изложенной концепции представляется в конечном итоге спорным вопрос о том, действительно ли для реализации абсолютного субъективного права, когда его пустой контур наполнен предметным содержанием, так уж необходимо господство носителя абсолютного права над волей прочих лиц. Обсуждая этот вопрос, мы возвращаемся к рассмотренным выше и отвергнутым нами соображениям А. Экснера о возможности идеальной правовой связи субъекта с вещным материальным объектом. Да, такая связь как правовое отношение невозможна, но это еще не означает, что никакая связь в действительности между ними невозможна и что она не имеет правового характера. Такая связь существует, она является связью юридической и представляет собой абсолютное субъективное право как предоставленную лицу возможность самостоятельно действовать активно и целенаправленно без посредства иных лиц, в рамках дозволенного законом поведения. Там, где существует абсолютное субъективное право, правоотношение как элемент механизма правового регулирования избыточно. Широко распространенное мнение о существовании так называемых абсолютных правовых отношений опирается в значительной степени не на реалии юридической действительности, а скорее на соображения идеологического порядка о том, что экономически главенствующие общественные отношения собственности, составляющие основу предмета гражданско-правового регулирования, должны обязательно воспроизводиться в праве юридическими отношениями собственности. При такой исходной посылке отказ от категории абсолютного проприетарного правового отношения рассматривается чуть ли не как методологическое вероотступничество. И совершенно безосновательно. Представление о том, что каждому типу общественных отношений должен строго соответствовать свой тип правовых отношений, является ошибочным. В рамках данной работы нет возможности остановиться на этом подробно, однако следует отметить, что правовая система как явление, обладающее собственной социальной реальностью, никогда не была и не может быть полностью изоморфной системе регулируемых правом общественных отношений. Право «препарирует» действительность с помощью своих собственных инструментов, юридическая картина мира ни в коей мере не является точным его слепком. То цельное явление, которое в реальной жизни предстает экономическими отношениями собственности, требующими урегулирования, распадается на две большие группы социальных ситуаций, одна из которых требует юридической фиксации статических моментов принадлежности благ конкретным участникам общественной жизни, вторая – правового регулирования имущественного оборота. К решению этой двуединой задачи правовая система подходит различным образом: в одном случае закрепляя блага в абсолютных субъективных правах, в другом – устанавливая модели обращения благ с использованием возможностей правовых отношений.

Абсолютное субъективное право может реализовываться без стороннего посредства, на наш взгляд, без правоотношения, в силу абсолютной всеобщей обязанности каждого воздерживаться от нарушения абсолютных прав других лиц. Действительно, что же связывает поведение третьих лиц, что заставляет их не нарушать чужого абсолютного права: воля его носителя или воля законодателя, воплощенная в объективном праве? От ответа на этот вопрос зависит не только теоретическое решение проблемы абсолютных правоотношений, но и построение законодательной и правоприменительной практики.

Несмотря на то, что природа «абсолютных прав» исследуется учеными практически с момента осознания их как особого правового феномена, противолежащего в известном смысле правам обязательственного типа, единого решения нет и вряд ли оно возможно в принципе. Сторонники и противники концепции абсолютного правоотношения расходятся на самом деле не столько в вопросе о том, может ли абсолютное субъективное право быть реализовано как таковое без посредства правоотношения, сколько в том, приводит ли такая правореализация к элиминации соответствующего общественного, фактического отношения. Логика здесь достаточно проста: предметом правового регулирования являются общественные отношения. Эти последние, будучи урегулированы правом, приобретают форму отношений правовых. Содержанием любого правового отношения признаются взаимные права и обязанности их участников. Если допустить, что субъективное право может быть осуществлено минуя правоотношение, без воздействия на волю, сознание и поведение обязанного лица (или в предельном случае – в отсутствие обязанного лица как такового), это значило бы, что отсутствует не только отношение правовое, но и отношение общественное как исходный пункт правового регулирования вообще.

Так например, В. А. Тархов и В. А. Рыбаков пишут, что в правовом отношении собственности на одной стороне находится собственник, а на другой все окружающие его лица, ибо всякий и каждый обязан воздерживаться от нарушений прав собственника. В понимании этого возможны ошибки двоякого характера. С одной стороны, неправильно понимать правовое отношение собственности таким образом, что участником его, обязанным лицом становится лишь тот, кто посягает на права собственника, кто нарушит их и к кому, в соответствии с этим, собственник может предъявить притязание. Субъективное право, безразлично, абсолютное или относительное, нельзя сводить к притязанию. У носителя права появляется необходимость в правопритязании, в предъявлении требований к обязанному лицу (все равно – непосредственно или через суд) лишь при нарушении его права, при невыполнении обязанным лицом своих обязанностей, иногда – при угрозе нарушения. При таком взгляде казалось бы, что во время нормального течения дел, когда отсутствуют основания для правопритязания, субъективного права не существует. Получилось бы, пишут В. А. Тархов и В. А. Рыбаков, что отношения собственности нет до тех пор, пока право собственности не нарушено. Отсюда, как полагают эти авторы, появляются представления о существовании субъективного права вне правоотношения. По их мнению, с этим согласиться невозможно, потому что в рассматриваемом случае исчезло бы не только правоотношение, но и само общественное отношение собственности, в связи с тем, что отношение существует лишь между субъектами, связывает двух или более лиц, образующих стороны этого отношения. С другой стороны, отмечают В. А. Тархов и В. А. Рыбаков, неправильно понимать правовое отношение собственности как отношение каждого собственника со всем населением страны. Пассивными участниками этого отношения являются лишь лица, которые имеют фактическую возможность («кто может или хотел бы») нарушения прав собственника и обязаны воздерживаться от этих нарушений[82].

В отношении этого последнего соображения К. Кергер резонно и уже достаточно давно замечал, что «и право собственности есть ограничение свободы всех прочих лиц, кроме носителя права, ибо они принуждаемы правом отказаться от обладания некоторыми вещами, хотя физически они способны к этому так же, как и владелец»[83]. Действительно, сужение круга потенциальных нарушителей права собственности лишь до тех лиц, кто имеет фактическую возможность и желание это право нарушить нисколько не снимает проблему абсолютного права, более того, переводит ее в совершенно бесперспективную плоскость «объективного вменения» злонамеренности лицам из ближайшего окружения правообладателя[84]. Если же допустить, что указанная пассивная обязанность лежит на любом и каждом, кто физически способен к правонарушению, то тогда ее нужно вывести за рамки ближнего круга лиц (потенциальных нарушителей), распространить за пределы населенного пункта, страны, в конечном счете

- глобализовать не только в синхронном, географическом, но и в диахронически - футурологическом смысле, поскольку таковая обязанность по всей видимости должна автоматически и принудительным путем устанавливаться как для уже существующих, так и для любых вновь возникающих субъектов, подавляющее большинство которых не имеет о правообладателе ни малейшего представления. Что же это за такие правовые отношения, в которых управомоченному лицу неведомы субъекты обязанности, а последние в свою очередь знать ничего не знают (не должны и не могут знать!) о правообладателе? И действительно ли это вообще отношения правовые? Вряд ли позиция, которую отстаивают В. А. Тархов и В. А. Рыбаков, действительно подкрепляется приводимой ими цитатой из классиков о том, что «отношения индивидов во всяком случае не могут быть ни чем иным, как их взаимными отношениями»[85]. Речь-то здесь идет как раз об отношениях именно индивидов, взаимных индивидуальных отношениях, но никак не об отношениях всех со всеми и по любым поводам. Для рассматриваемого вопроса существенно принять во внимание, что даже в период разработки учения о социалистическом праве, когда предлагались достаточно жесткие корреляции между правовым регулированием и правовыми отношениями[86], многие ученые полагали, что возможно осуществление права и вне правоотношений. В частности, Д. М. Генкин весьма успешно доказывал, что право собственности абсолютно, но для его осуществления конструкция абсолютного правового отношения не требуется: правомочия собственника надежно реализуются через конкретные правоотношения с определенным составом участников[87].

Кроме того необходимо учитывать, что абсолютные субъективные права далеко не исчерпываются одним лишь правом собственности. Правами абсолютного типа являются и исключительные права, и личные неимущественные права. Статья 2 ГК РФ указывает, что неотчуждаемые права и свободы человека и другие нематериальные блага защищаются гражданским законодательством, если иное не вытекает из существа этих нематериальных благ. А отсюда следует, что гражданское законодательство предполагает в норме существование таковых абсолютных прав вне правоотношений, оно не регулирует их, но обеспечивает их защиту в случае нарушений.

Если воля субъекта абсолютного права каким-либо образом и воздействует на поведение неопределенного множества третьих лиц, то лишь в качестве рефлексии общего запрещения, установленного нормами объективного права, и не более того. По этой причине нет оснований говорить об объекте абсолютного правоотношения ввиду избыточности таковой категории для правового регулирования, но в то же время нельзя не говорить о предмете абсолютного субъективного права, без которого таковое право действительно предстает лишь пустым контуром, бессодержательной юридической оболочкой.

Если объекты гражданских прав категориально отображают готовность и способность права «справиться» с регулированием индивидуально-конкретных социальных связей, возникающих по поводу реальных жизненных благ, то объект правоотношения выполняет иную и вполне определенную роль в регулировании фактических отношений. Целенаправленная практическая деятельность субъекта протекает под воздействием права на его сознание, которое становится проводником правовой "энергии" в диапазоне "норма права - воля и сознание - фактическое отношение". Этот контакт осуществляется через сознание обязанного лица, которое (сознание) и является действительным объектом правоотношения. Однако этим понятие и функция объекта правоотношения не исчерпывается. С одной стороны, по поводу материальных и нематериальных благ выстраивается и проявляется вовне взаимное поведение субъектов и их интерес как необходимые предпосылки возникновения, существования, развития и осуществления гражданского права как такового. В силу этого законодатель еще до введения в орбиту конкретного правоотношения тех или иных материальных и нематериальных благ очерчивает некий их юридический статус, который служит основой и границами владения, пользования и распоряжения указанными благами. С другой же стороны, такой объект лежит за пределами фактических и правовых отношений как некая внеюридическая субстанция, и его следует признать материальным объектом правоотношения. Если подвести предварительный итог, то энергия, заключенная в норме права, воздействует на сознание обязанного лица (юридический объект правоотношения), обязанное лицо осуществляет практическую деятельность с внешним объектом (материальным объектом правоотношения). Конечно, такое понимание не может быть распространено на ситуации, когда субъективное право реализуется не исполнением юридической обязанности должником, а собственным активным поведением управомоченного лица. Но ведь такие случаи типичны для реализации абсолютных прав, которые не нуждаются в правоотношениях для своего осуществления. А там, где нет правоотношения, бессмысленно говорить и об объекте такового.

Суммируя сказанное, можно четко разграничить объекты гражданских правоотношений и объекты гражданских прав. По поводу объектов гражданских прав складываются типичные отношения предмета правового регулирования. в то время как объект правоотношения, понимаемый как воля и сознания обязанного лица, всегда индивидуально - конкретен. Воля и сознание обязанного лица являются посредствующим звеном между правом и фактическим отношением и не могут рассматриваться в качестве объекта правоотношения в тех случаях, когда само фактическое отношение невозможно либо когда право по тем либо иным причинам не оказывает регулирующего влияния на волю и сознание лица, в результате чего отношения между субъектами или не возникают вовсе, или возникают только как фактические (неправовые) отношения.

Предлагаемое понимание объекта правоотношения исключает, на наш взгляд, также установление тождества между ним и объектом прав. Последнее понятие, будучи теоретической абстракцией самого высокого порядка, представляет собой продукт научного познания закономерностей построения и функционирования юридических (нормативных) систем, эмпирические корни которых лежат в имущественных и социальных благах, составляющих экономическую и духовную основу существования человека и общества. Эти конкретно-индивидуальные объекты, тем не менее, не отделены от правоотношения непроходимой стеной, поскольку воля и сознание обязанного лица (подлинный, юридический объект правоотношения), воплощенные в его поведении, воздействуют определенным образом на этот достаточно сложный субстрат.



[1] Коркунов Н. М. Лекции по общей теории права. 6-е изд. СПб, 1904. С. 137.

[2] Там же С. 119 и 142.

[3] Там же. С. 140 - 141.

[4] Шершеневич Г. Ф. Общая теория права. Вып. 1 - 4. М., 1910 - 1912. С. 571 - 572.

[5] Там же. С. 590.

[6] Там же. С. 591.

[7] См.: Тарановский Ф. В. Энциклопедия права. 3-е изд. – СПб.: Издательство «Лань», 2001. С. 232 – 233.

[8] Там же. С. 234.

[9] Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. Изд. 2-е, испр. и доп. Т. 1 - 2. СПб., 1909 - 1910. С. 417.

[10] См.: Фрюлинг Х. От диктатуры к демократии: право и социальные реформы в странах Южной Америки // Правовая защита общественных интересов: Работа общественных организаций при поддержке Фонда Форда. Международный опыт / Сокращ. Пер. с англ.- М.: Юристъ, 2001. С. 59; см. также: Кудрявцева Г. А. Общественные фонды: имущественно - правовое положение. - М.: Право и закон, 2001.

[11] См.: Нерсесянц В. С. Философия права. Учебник для вузов. - М.: Издательство НОРМА, 2000. С. 46.

[12] См.: Dernburg H. Pandekten. Erster Band. Allgemeiner Teil und Sachenrecht. Sechste, verbesserte Auflage. Berlin: Verlag von H. M. Mueller, 1900. S. 88.

[13] См.: Kärger K. Zwangsrechte. Ein Beitrag zur Systematisierung der Rechte. – Berlin: Puttkammer & Mühlbrecht, 1882. S. 193 – 194, 246 – 247.

[14] См.: Мейер Д. И. Русское гражданское право. В 2-х ч. М., 1997. Ч. 1. С. 181 - 182.

[15] Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб.: Лань, 1998. С. 180.

[16] Там же. С. 154.

[17] См.: Windscheid B. Lehrbuch des Pandektenrechts. Erster Band. Sechste verbesserte und vermehrte Auflage. Frankfurt a. M.: Hütten & Loenig. 1887. S. 100 - 101.

[18] Тарановский Ф. В. Учебник энциклопедии права. - Юрьев, 1917. С. 157 - 158.

[19] Более подробно о понятии предмета по Р. Зому см. в Главе 2 в связи с обсуждением взаимосвязи между имуществом и предметом.

[20] В последнее время в нашей литературе повысился интерес к распорядительным сделкам. Например, В.В. Бердников посвятил этому вопросу весьма содержательную статью «Распорядительная сделка как способ изменения имущественно-правового положения лица» (журнал «Законодательство», 2002. № 2. С. 16 – 22; № 3. С. 30 - 39), в которой широко использовал теоретические воззрения Р. Зома о сущности распорядительных сделок, известные из переведенной на русский язык книги: Зом Р. Институции: история и система римского гражданского права. Ч.2. Система. Вып. 1. Общая часть и вещное право. - Сергиев Посад, 1916. Исследовав достаточно представительный круг источников, В.В. Бердников пришел к выводу о том, что распорядительная сделка представляет собой особый тип сделки, характеризующийся непосредственным переносом определенного субъективного права (или наделением таковым). Такая сделка соответствует формально-юридическому определению сделки (ст. 153 ГК РФ), поскольку она делает возможным не только приобретение лицом определенного субъективного права, в частности, вещного, но и влечет за собой прекращение другого принадлежащего ему субъективного права – обязательственного. Обосновывая свойственную римскому и германскому праву определенную оппозицию сделок обязательственных и распорядительных, В.В. Бердников доказывает, что исторические корни последних лежат в римской традиции (traditio), суть которой состояла в передаче владения вещью для переноса права собственности и что современное гражданское право Германии сохранило подобное регулирование. До известной степени это так, однако распорядительная сделка в таком понимании вряд ли обладает достаточной автономией по отношению к сделке обязательственной. Так, § 433 ГГУ указывает на то, что продавец по договору купли-продажи обязан передать вещь покупателю и обеспечить возникновение у последнего права собственности на вещь. Обязанность собственника передать движимую вещь приобретателю установлена и в § 929 ГГУ, откуда следует также, что обе стороны должны прийти к соглашению о том, что вещь передается именно в собственность. Но уже в этой норме вполне логично оговорено, что если приобретатель уже владеет вещью, то достаточно лишь соглашения о переходе права собственности. Данная оговорка показывает, что передача (по крайней мере движимых вещей) не имеет в германском праве самодостаточного характера. Практика судебных органов ФРГ демонстрирует, что и в отношении недвижимого имущества существует представление о единстве обязанности продавца передать недвижимость, причем не допускается подразделение на обязанность передать имущество в собственность и обязанность передать имущество во владение (постановление Верховного суда ФРГ от 21 января 2000 г. № V ZR 387/98). Кроме того следует учитывать, что Р. Зом относил к распорядительным не только сделки с транспортной функцией (т.е. правопереносящие), но и иные, например, по установлению залога и узуфрукта, по изменению содержания или старшинства имущественного права, прощение долга и некоторые другие.

[21] См.: Sohm R. Der Gegenstand. Ein Grundbegriff des Bürgerlichen Gesetzbuches. Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot, 1905. SS. 5 - 16.

[22] Ibid. S. 23.

[23] Baron J. Pandekten. Neunte, verm. Auflage. Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot. 1896. SS. 34 -35.

[24] Папаян Р. А. Христианские корни современного права. – М.: Издательство НОРМА, 2002. С. 135 – 136.

[25] Конечно, данное утверждение имеет свои границы, в том числе и исторические. Например, во взаимоотношениях русских князей с золотоордынскими ханами дарение, поднесение даров являлись именно обязанностью первых. Но ведь понятно, что такие отношения не имеют с частным правом ничего общего.

[26] Гумплович Л. Основания социологии [Фрагменты]. - Западноевропейская социология ХIХ - начала ХХ в. / Под ред. В. И. Добренькова. М.: Изд. Международного ун-та бизнеса и управления, 1996. С. 68.

[27] См.: Алексеев С. С. Об объекте права и правоотношения // Вопросы общей теории советского права. – М., 1960. С. 285, 289, 305.

[28] См.: Венгеров А.Б. Теория государства и права: Учебник для юридических вузов.- М., 1998. С. 482.

[29] См.: Толстой Ю. К. К теории правоотношения. Л. :Изд-во ЛГУ. 1959. С. 64.

[30] См.: Алексеев С. С. Об объекте права и правоотношения // Вопросы общей теории права. М.: Госюриздат.1960. С. 392, 301.

[31] См.: Кечекьян С. Ф. Правоотношения в социалистическом обществе. М.: Изд-во АН СССР. 1958. С. 142.

[32] См.: Александров Н. Г. Правовые отношения в социалистическом обществе. М.: Изд-во МГУ. 1959. С. 38.

[33] См.: Иоффе О. С., Шаргородский М. Д. Вопросы теории права. М., 1961. С. 230.

[34] См. :Халфина Р. О. Общее учение о правоотношении. М.: Юридическая литература. 1974. С. 213 - 217.

[35] Помимо Менгера, к «австрийской школе» принадлежали его коллеги и продолжатели Ойген Бем-Баверк и Фридрих фон Визер. Строго говоря, «австрийская экономическая школа» не является единственной в тои направлении экономической мысли, которое принято именовать теорией предельной полезности, или маржинализмом. К этому направлению относят также лозаннскую (В. Парето, Л. Вальрас) и англо-американскую, или кэмбриджскую (Дж. Кларк, А. Маршалл) школы. Следует отметить также, что еще до появления работы Менгера немецкий экономист Герман Генрих Госсен опубликовал в 1854 г. книгу «Развитие законов экономического взаимодействия», в которой уже исследовал некоторые аспекты будущей общей теории предельной полезности.

[36] Менгер К. Основания политической экономии. // Австрийская школа в политической экономии: К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Ф. Визер. - М., Серия "Экономическое наследие". Изд-во "Экономика", 1992. С. 39 – 75.

[37] См.: Бартенев С. А. История экономических учений. – М.: Юристъ, 2001. С.156.

[38] Кечекьян С. Ф. Указ. соч. С. 22.

[39] Там же. С. 31 - 32.

[40] Имре Сабо. Основы теории права. М.: Изд-во "Прогресс". 1974. С. 32.

[41] См.: Толстой Ю. К. Указ. соч. С. 21.

[42] Халфина Р. О. Указ. соч. С. 112.

[43] См.: Халфина Р. О. Методологический аспект теории правоотношений // Советское государство и право. 1971. № 10. С. 23 - 24.

[44] См.: Ткаченко Ю. Г. Методологические вопросы теории правоотношения. М.: Юридическая литература. 1986. С. 132 - 133.

[45] См.: Гражданское право. Учебник. Часть 1. Изд. 3-е. / Под ред. Ю. К. Толстого, А. П. Сергеева. – М.: ПРОСПЕКТ, 1998. С. 83.

[46] В конечном итоге и сам Н. Д. Егоров пишет о том, что вполне допустимо говорить о субъективных правах и обязанностях как о юридическом содержании гражданских правоотношений, поскольку в них заложена возможность того взаимодействия участников правоотношения, которое образует его содержание.

[47] См.: Горшенев В. И. Способы и организационные формы правового регулирования в социалистическом обществе.- М.: Юридическая литература, 1972. С. 46. – Там же. С. 84.

[48] См.: Кечекьян С. Ф. Указ. соч. С. 63 - 64.

[49] См.: Ткаченко Ю. Г. Указ соч. С. 174.

[50] См.: Халфина Р. О. Указ. соч. С. 211.

[51] См.: Иоффе О. С. Спорные вопросы учения о правоотношении / Очерки по гражданскому праву.- Л.: Изд-во ЛГУ, 1957. С. 52-53.

[52] См.: Толстой Ю. К. Указ. соч. С. 45 - 46.

[53] Братусь С. Н. Юридические лица в советском гражданском праве.- М.: Юриздат, 1947. С. 30 - 33.

[54] См.: Кечекьян С. Ф. Указ соч. С. 59.

[55] См.: Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т.1. Наука логики. - М., 1974. С. 257.

[56] См.: Ткаченко Ю. Г. Указ. соч. С. 102.

[57] См.: Алексеев С. С. Проблемы теории права. Т. 1. - Свердловск, 1972. С. 261.

[58] См.: Востриков П. Общественное развитие: пять формаций или две модели // Мировая экономика и международные отношения. 1991. № 12. С. 40.

[59] См.: Иоффе О. С. Советское гражданское право. - М.: Юридическая литература, 1967. С. 311.

[60] См.: Братусь С. Н. О пределах осуществления гражданских прав // Правоведение. 1967. № 3. С. 80 - 82.

[61] Грибанов В. П. Пределы осуществления и защиты гражданских прав. - М.: Изд. Московского ун-та, 1972. С. 49 - 51.

[62] См.: Грибанов В. П. Указ. соч. С. 68.

[63] См.: Иоффе О. С., Шаргородский М. Д. Указ. соч. С. 230.

[64] Спиридонов Л. И. Теория государства и права. Учебник.- М.: ПБОЮЛ М. А. Захаров, 2001. С. 196 – 197.

[65] См.: Exner A. Kritik des Pfandrechtsbegriffes nach römischem Recht. – Leipzig: Druck und Verlag von Breitkopf und Härtel, 1873. S. 16.

[66] Hartmann G. Rechte an eigener Sache. Untersuchungen zur Lehre vom Eigenthumsrecht. – Freiburg, 1877. S. 25.

[67] См.: Пономарев Я. А. Психика и интуиция. - М., 1967. С.185.

[68] См., например: Тугаринов В. П. Философия сознания. – М.: Издательство «Мысль», 1971. С. 85.

[69] Gierke O. Deutsches Privatrecht. Erster Band. Allgemeiner Teil und Personenrecht. – Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot, 1895. S. 257.

[70] См.: Мицкевич А. В. Субъекты советского права.- М.: Юридическая литература, 1962. С. 30.

[71] См.: Мальцев Г. В. Социалистическое право и свобода личности (теоретические вопросы).- М.: Юридическая литература, 1988. С. 87.

[72] См.: Братусь С. Н. Субъекты гражданского права.- М., 1950. С. 6.

[73] См.: Мицкевич А. В. Учение о субъектах права: его источники и развитие в советской юридической литературе // Проблемы совершенствования советского законодательства. Труды ВНИИСЗ. Вып. 29.- М., 1984. С.30.

[74] См.: Алексеев С.С. Общая теория права. Т. 2. - М.: Юридическая литература, 1982. С. 142 - 144.

[75] См.: Манакова Р. П. О правовом статусе гражданина СССР. - В сб.: Вопросы совершенствования гражданско-правового регулирования. - Томск, 1983. С. 63 - 68.

[76] См.: Кечекьян С. Ф. Указ. соч. С. 85.

[77] См.: Иоффе О. С. Развитие цивилистической мысли в СССР. Л.: Изд-во ЛГУ, 1975. С. 121.

[78] См.: Иоффе О. С. Советское гражданское право. Курс лекций. Л., 1958. С. 159.

[79] См.: Теория государства и права / Под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. Саратов. 1995. с 411.

[80] Явич Л. С. Общая теория права. – Л.: Издательство ЛГУ, 1976. С. 210 – 211.

[81] См.: Gierke O. Deutsches Privatrecht. Erster Band. Allgemeiner Teil und Personenrecht. – Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot, 1895. S. 257 – 269.

[82]См.: Рыбаков В. А., Тархов В. А. Собственность и право собственности: Монография. Уфа: Уфимский юридический институт МВД России, 2001. С. 90 – 91.

[83] См.: Kärger K. Zwangsrechte. Ein Beitrag zur Systematisierung der Rechte. – Berlin: Puttkammer & Mühlbrecht, 1882. S.147.

[84] Такая постановка вопроса невозможна, на наш взгляд, даже исходя из чисто этических соображения, не говоря уже о юридико-технических ограничениях, которые непременно обозначатся при любой попытке нормативного построения соответствующих моделей поведения данного рода субъектов.

[85] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т. 3. С. 439.

[86] См., например: Стальгевич А. К. Некоторые вопросы теории социалистических правовых отношений // Советское государство и право. 1957. № 2.

[87] См.: Генкин Д. М. Право собственности как абсолютное субъективное право // Советское государство и право. 1958. № 6.

 

3. К понятию объектов гражданских прав

Проблемы объектов гражданских прав занимают одно из центральных мест в теории и практике гражданско-правового регулирования имущественных и неимущественных отношений современного российского общества. Гражданское законодательство так или иначе имеет дело с материальными и нематериальными благами, их статикой и динамикой. Без этих благ данная отрасль законодательства теряет всякий конструктивный смысл. Являясь базисом, на котором произрастают фактические и регулирующие их правовые отношения, имущественные и неимущественные блага имеют свои существенные особенности, которые не может не учитывать законодатель. Эти статутные особенности влияют в дальнейшем на весь механизм правового регулирования, в котором задействованы те или иные конкретные блага. Что же следует понимать под объектами гражданских прав?

Прежде всего необходимо отметить, что в стремлении понять сущность «объектов гражданских прав» отраслевая юридическая наука сталкивается в основном с теми же проблемами, которые стоят и перед общей теорией права, причем данные этой последней науки свободно экстраполируются на науку гражданского права и, в известной степени, наоборот. Более того, как утверждал Г. Ф. Шершеневич, учение о юридическом отношении всецело разрабатывалось цивилистами, вследствие чего частноправовое отношение принимается за юридическое отношение вообще, хотя это обобщение не соответствует действительности.

При анализе понятия «объект» на философском уровне оно предстает как часть материального и духовного мира, на которую направлена познавательная и преобразующая деятельность субъекта[1]. В данной трактовке объектом становится часть мира, которая используется субъектом в познавательном и практически-прикладном плане. Но для права в процессе его реализации важна практически-прикладная сторона деятельности субъекта; познавательная его активность важна здесь лишь в той мере, в какой она позволяет понять положение объекта в механизме правового регулирования.

Нередко под объектом понимают те общественные отношения, которые подвергаются регулирующему воздействию норм гражданского права. Или, как еще говорят, - это объект права в объективном смысле [2]. Действительно, нормы права воздействуют на регулируемые отношения, и это воздействие имеет практический характер. Однако в теории права такие отношения, как отмечено выше, обычно рассматриваются не в качестве объекта права, а в качестве предмета правового регулирования.

Наибольшие сложности состоят в понимании того, как в действительности соотносятся понятия «объекты гражданских прав» и «объекты гражданских правоотношений». Весьма распространено суждение о том, что теоретические положения об объектах гражданских правоотношений относятся и к объектам гражданских прав. При таком понимании объект гражданского права и объект гражданского правоотношения - это практически одно и то же. Пожалуй, наиболее последовательно данную точку зрения в настоящее время отстаивает Е.А. Суханов. По мнению этого ученого, объектом правового регулирования может быть только поведение людей (их деятельность), а не сами по себе явления окружающей действительности, например, вещи или результаты творческой деятельности. Поэтому считается, что именно оно (поведение) и составляет объект гражданских правоотношений, тогда как вещи и иные материальные и нематериальные блага, в свою очередь, составляют объект (или предмет) соответствующего поведения участников (субъектов) правоотношений. На этом основываются традиционные попытки разграничения понятий «объект гражданского правоотношения» и «объект гражданских прав» (под которым понимаются материальные или нематериальные блага). Однако, как полагает Е. А. Суханов, такие блага становятся объектами не только прав, но и обязанностей, которые в совокупности как раз и составляют содержание правоотношений. Таким образом, категория объекта гражданских прав совпадает с понятием объекта гражданских правоотношений (либо понятие объекта гражданских прав следует признать условным и весьма неточным). В действительности поведение участников правоотношений невозможно рассматривать изолированно от тех объектов, по поводу которых оно осуществляется, ибо такое поведение никогда не является беспредметным и бесцельным. Смысл категории объектов гражданских правоотношений (объектов гражданских прав) заключается в установлении для них определенного гражданско-правового режима, т.е. возможности или невозможности совершения с ними определенных действий (сделок), влекущих известный юридический (гражданско-правовой) результат. Ясно, что такой режим устанавливается не для различных благ, а для людей, совершающих по поводу этих благ различные юридически значимые действия. В силу этого Е.А. Суханов полагает возможным признать объектом гражданских правоотношений (или объектом гражданских прав) правовой режим разнообразных благ, а не сами эти блага. Ведь именно этим, а не своими физическими свойствами, отличаются друг от друга различные объекты гражданского оборота, и именно эта их сторона имеет значение для гражданского права[3].

По поводу представленной позиции следует отметить прежде всего, что в нормах действующего гражданского законодательства России термин «объекты гражданских прав» употребляется только в грамматическом множественном числе, и эта лексическая особенность закона представляется отнюдь не простой случайностью. Законодатель избегает единственного числа, поскольку соответствующее понятие призвано отображать весь спектр внеюридических реалий, по поводу которых в ст. 128 ГК образованы абстракции отождествления: имущество, вещи, деньги, ценные бумаги, имущественные права и т.д. Только эти обобщения в их лексическом выражении могут иметь единственное число, за исключением pluraliatantum, т.е. терминов, имеющих в современном языке лишь множественное число (деньги). Это небольшое филологическое наблюдение имеет, на наш взгляд, определенное значение в целях толкования того смысла, который законодатель вкладывает в соответствующее словоупотребление. «Объекты гражданских прав» оттого лишены единственного числа, что они подразумеваются законодателем как некий правовой континуум, представленный теоретической идеей о системе имущественных и социальных благ, составляющих экономическую и духовную основу существования человека и общества. Эта абстракция-идея, однако, содержит в себе обобщение сущностных черт не наличных внеюридических реалий (благ), а отображающих их изолирующих абстракций и абстракций отождествления. Конечно, все познавательные абстракции, относящиеся к соответствующим благам, содержат определенную степень обобщения их сущностных свойств и качеств, но уровень общности явлений в них воспроизводится по-разному. На каждом уровне обобщения выявляются основные черты, свойства, качества отдельных явлений, которые характеризуют их общую сущность. В этом плане и абстракция «объектов гражданских прав», конечно, воспроизводит единство многообразных правовых феноменов (видов объектов) и, в «снятом» виде, общность реально существующих материальных и духовных благ. Но то общее, что заключено в идее «объектов гражданских прав», воплощает только закономерные свойства, связи и отношения правовых явлений, представляющих отдельные виды объектов. С этой точки зрения, категория «объектов гражданских прав» характеризуется как всеобщее, т.е. высший, универсальный уровень сходства или общности свойств, связей и отношений отдельных видов объектов гражданских прав. Как отмечает Д. А. Керимов, «общее в праве отличается от отдельных проявлений права тем, что вбирает в себя только существенное содержание отдельных правовых явлений. Если правовое содержание в отдельном его проявлении непосредственно сливается со своей формой существования, то в правовом общем она отделяется от формы своего конкретного существования, обретает новую форму, объединяя и организуя уже синтезированное содержание отдельных правовых проявлений. И в этом качестве общее доминирует, господствует, властвует над отдельным правовым явлением»[4]. В российском гражданском законодательстве нет ни одной нормы, которая могла бы вызвать к жизни то или иное субъективное право либо правоотношение по поводу объекта гражданских прав в «чистом» виде; любые права абсолютного типа и правоотношения возникают только по поводу отдельных проявлений категориального понятия объектов гражданских прав. С другой же стороны, в реальной жизни нет ни одного предмета материальной или духовной природы, который мог бы непосредственно входить в объем понятия «объектов гражданских прав», минуя обобщения меньшей степени, образующие абстракции вещей, денег и т.п. Эти абстракции в свою очередь образованы отождествлением существенных признаков и свойств иных гносеологических продуктов – изолирующих абстракций, отображающих отдельные существенные свойства реальных феноменов: жилой дом, дерево, телефон, зерно = вещи; банкноты, монеты, записи на банковских счетах = деньги; векселя, акции, облигации = ценные бумаги; требование уплаты долга, истребование неосновательного обогащения = имущественное право. В некоторых случаях даже такая (минимальная) степень обобщения оказывается избыточной для оптимального правового регулирования общественных отношений, вследствие чего в установленных случаях законодатель требует предельной конкретизации материального объекта соответствующего правоотношения (например, установлением легального объема индивидуализирующих признаков предмета сделки и указанием цены по договорам купли-продажи и аренды недвижимости). Все названные абстракции, за исключением высшей из них, подразделяют правовой объектный континуум на более или менее значительные дискретные участки и их фрагменты. Таким образом осуществляется диалектически сложное взаимодействие выработанных в праве обобщений как категорий единичного, отдельного, особенного и общего. В связи с этим мы полагаем, что более точной была бы постановка вопроса не о соотношении объекта права и объекта правоотношения, а о том, каковы действительные взаимосвязи между проявлениями объектов гражданских прав (как отдельных видов объектов) и объектами правовых отношений.

Другая из существующих в науке концепций исходит из того, что поведение субъектов гражданского правоотношения в процессе их взаимодействия между собой образует содержание правоотношения, тогда как поведение, направленное на материальное или нематериальное благо, составляет объект правоотношения[5]. В рамках данных построений, как несложно заметить, вопрос о природе объектов гражданских прав и связи их с объектами правоотношений не обсуждается, объекты рассматриваются лишь в качестве цели поведения взаимодействующих субъектов. Однако такое понимание объектов прав возможно лишь применительно к обязательственным правоотношениям (и то не ко всем) и вовсе не распространяется на статику гражданско-правовых общественных отношений и субъективные гражданские права абсолютного типа, когда правовой интерес реализуется без посредства обязанного лица.

Несколько иной аспект в понимании объектов гражданских прав обозначает Т. Л. Левшина, полагающая, что под объектами гражданских прав гражданское законодательство понимает материальное (вещь, результат работы или услуги) или нематериальное благо (информацию, результаты интеллектуальной деятельности или нематериальные блага и личные неимущественные права, указанные в ст. 150 ГК), на которое направлено принадлежащее субъекту право. Так, правомочия собственника по владению, пользованию и распоряжению имеют своим объектом принадлежащее ему имущество, так как направлены на это имущество. Объектом прав заказчика по договору строительного подряда являются действия подрядчика по возведению здания или сооружения и материальный результат этих действий[6]. Эта точка зрения интересна тем, что, в отличие от многих иных, связывает понимание объекта гражданских прав не только с динамическими моментами оборота благ, но и со статическими правовыми состояниями. Следовательно, при данном подходе уже невозможна постановка вопроса об идентичности объектов гражданских прав и поведения обязанного лица (как объекта правоотношения), поскольку само обязанное лицо вне обязательственных отношений не существует (если, конечно, не иметь в виду, что и субъект абсолютного права может нести обязанности общего характера). Однако и здесь никаких корреляций между объектами гражданских прав и объектами правоотношений автор не усматривает.

Достаточно сложной и местами внутренне противоречивой выглядит концепция, автором которой выступает В. А. Витушко[7]. Он, отправляясь от соотносимости понятия объекта с интересами субъектов правоотношений, проводит первоначально традиционное подразделение объектов на:

- объекты вещных правоотношений: имущество, вещи, деньги, ценные бумаги;

- объекты обязательственных правоотношений: работы и услуги, имеющие родовые обозначения как действия;

- объекты права интеллектуальной собственности: результаты интеллектуальной деятельности и средства их индивидуализации;

- нематериальные блага, признаваемые объектами личных неимущественных прав;

- информацию.

Наряду с этими достаточно привычными классификациями В. А. Витушко неожиданно утверждает о том, что к объектам (некоммерческого оборота) относят части человеческого тела[8], а также личность человека, например в браке взаимный интерес супругов основан на личных качествах партнера[9]. Столь же нетривиальным выглядит утверждение о том, что понятие объекта при обычном его рассмотрении в гражданском праве, в отличие от общенаучной методологии, включает только его пассивный образ. Объект не отождествляется с субъектом. «Между тем современные тенденции развития гражданского права позволяют использовать понятие объекта в общенаучном понимании, т.е. как лицо действующее, определяющее содержание правоотношения. Например, вещи, представляющие особую социальную значимость, как-то культурные ценности, редкие породы животных и другие, вынуждают человека творить право и действовать в интересах этих безмолвных и безвольных объектов, а не физических и иных лиц»[10]. Данная позиция не выдерживает критики. С точки зрения общеправовой теории в таких ситуациях следует говорить о реализации в нормах права общезначимых, общецивилизационных моральных и нравственных постулатов и ценностей. Будучи воплощены в объективном праве, эти положения, подкрепленные силой государства, направлены в конечном счете к прогрессу морального состояния общества. Если же исходить из того, что целью правового регулирования в таких случаях будет лишь обеспечение сохранения редких пород животных или культурных ценностей как таковых, то тогда следует говорить не о праве как важнейшем регуляторе социального поведения, а об общественной потребности в конкретных технических нормах (биотехнологических, строительных и иных). Эти положения представляются в достаточной степени аксиоматичными, чтобы останавливаться на них далее. Спорными и не всегда ясными в изложении данного автора выглядят утверждения о бесконечности числа, видов, типов объектов гражданских прав; внутреннем единстве их противоположностей, например, имущества и личных благ. Не встречают понимания и несколько бессистемные рассуждения о «многомерности объектов гражданских прав», каковая на поверку оказывается разной направленностью интересов сторон обязательства. Никак не обосновывается предлагаемая автором новая типизация объектов гражданских прав, включающая, например, товар, бюджет, доходы, документы, разрешения (?!) и т.п.

Наряду с отмеченными небесспорными положениями В. А. Витушко высказывает и действительно интересное, на наш взгляд, соображение о том, что всякому объективному и субъективному гражданскому праву присущ и соответствует свой объект: «Это означает индивидуальную характеристику содержания и качества объекта гражданского права. Объект объективного права имеет более обобщенные родовые качества и характеристики»[11]. В литературе словосочетание «объект объективного права» практически не употребляется, однако это не означает, что такая постановка вопроса не может иметь места. Действительно, вряд ли имеет смысл не учитывать то обстоятельство, что объектом субъективного права может быть лишь такое явление, понятие о котором закреплено или признано позитивным правом в качестве объекта в соответствующей правовой системе. Так, ст. ст. 18, 209 ГК РФ устанавливают общую возможность гражданина иметь имущество на праве собственности, а также владеть, пользоваться и распоряжаться своим имуществом. В данном случае имущество (во всех его возможных проявлениях, описанных ст. 128 ГК – вещей, денег, ценных бумаг, имущественных прав) выступает в качестве объекта именно объективного права. Иными словами: что не признано или не допущено системой права в качестве возможного объекта субъективного права, того и не может быть и в качестве материального объекта субъективного права либо правоотношения. В этом проявляется селективный характер правового сознания, целенаправленно отбирающего из всего многообразия общественной практики только те объектные реалии, закрепление которых в праве в каждый данный момент имеет наиболее существенное значение в целях обеспечения соблюдения интересов общества, его членов, государства и, в конечном счете, гарантирования правопорядка. Если какое-либо реально существующее благо, ценность не признаны как таковые в системе объективного права, то по их поводу, как правило, не возникают и субъективные права.

Приведем этому положению следующий пример. Известно, что крупнейшие регулярно проводимые спортивные соревнования имеют своих «собственников», то есть лиц и организации, которым принадлежат права их организации и проведения. Не секрет также, что права на такие соревнования периодически переходят «из рук в руки», и небезвозмездно. Например, идея и право проведения теннисного турнира «Кубок Кремля» первоначально принадлежали швейцарскому бизнесмену Сассону Какшури и американскому адвокату Юджину Скотту. Турнир такого класса – это не только спортивное состязание, но и целый комплекс сопутствующих деловых, культурных, развлекательных программ и, что весьма существенно, крупное инвестиционное мероприятие. В 1995 г. российский Национальный фонд спорта выкупил у Какшури права на соревнование, а в 1997 г. безвозмездно уступил право на турнир Всероссийской теннисной ассоциации (ВТА), которая впоследствии передала эти права в управление Закрытому акционерному обществу «Кубок Кремля», которое было создано в том же году с участием ВТА, правительства Москвы, Олимпийского комитета России, а также С. Какшури и Ю. Скотта[12]. Судя по всему, движение прав на турнир на этом не закончилось, ибо интерес к этому предмету проявили, например, известный теннисист Е. Кафельников, предложивший выкупить права на него, а также Олимпийский комитет Китая, желающий получить временное право на турнир в связи с тем, что Китай будет принимать Олимпийские игры 2008 года, но собственных теннисных соревнований такого класса не имеет. Итак, уже определенное время (с 1990 года) существует некое благо, условно именуемое «правом на турнир», которое не может быть однозначно квалифицировано в качестве одного из известных современному российскому законодательству объектов гражданских прав. Ни Гражданский кодекс РФ, ни Федеральный закон от 29 апреля 1999 года № 80-ФЗ «О физической культуре и спорте в Российской Федерации» не содержат прямых указаний на возможность признания и защиты таких прав. Тем не менее, эти права обращаются, являются предметом возмездных и безвозмездных сделок, в том числе и таких экзотических, как «временное пользование правами», своеобразная «аренда прав». Следовательно, в гражданском обороте появилось новая объектная реалия, не отраженная в законодательстве и поэтому не имеющая, на наш взгляд, правовой защиты. Конечно, отдельные составляющие этого права могут быть выделены в качестве признаваемых законом объектов, например, возможна регистрация знака обслуживания, но ведь понятно, что защита элементов права не дает комплексной защиты права в целом. В этой связи возникает практически немаловажный вопрос о допустимости применения к такого рода случаям аналогии права или аналогии закона. Своевременность освещения данной проблемы видится, в частности, в том, что даже в тех редких случаях, когда в литературе и обращается внимание на применимость аналогий, как правило отбрасываются содержательные моменты, ограничивающие возможности урегулирования гражданских отношений по аналогии. Так, например, в одной из работ последнего времени утверждается: «Применение аналогии закона не может быть «пронумеровано» или каким-то образом «классифицировано» и ограничено вследствие неизмеримого числа общественных отношений, которые иногда не вписываются в рамки правовых норм»[13]. Однако ссылка на массовость общественных отношений, к которым применима аналогия, вряд ли может рассматриваться в качестве разумного объяснения причин отказа от попыток классификации либо ограничения аналогии. В целях предпринятого нами анализа представляется важным принять во внимание следующие соображения.

Согласно ст. 6 ГК РФ, в случаях, когда предусмотренные пунктами 1 и 2 статьи 2 Кодекса отношения прямо не урегулированы законодательством или соглашением сторон и отсутствует применимый к ним обычай делового оборота, к таким отношениям, если это не противоречит их существу, применяется гражданское законодательство, регулирующее сходные отношения (аналогия закона). При невозможности использования аналогии закона права и обязанности сторон определяются исходя из общих начал и смысла гражданского законодательства (аналогия права) и требований добросовестности, разумности и справедливости. Поскольку данная норма распространяет свое действие на все отношения, входящие в предмет гражданско-правового регулирования и защиты, необходимо прибегнуть к хотя бы краткому анализу последних (разумеется, только в интересующем нас аспекте).

Гражданское законодательство, как указано в п. 1 ст. 2 ГК, определяет правовое положение участников гражданского оборота, основания возникновения и порядок осуществления права собственности и других вещных прав, исключительных прав на результаты интеллектуальной деятельности (интеллектуальной собственности), регулирует договорные и иные обязательства, а также другие имущественные и связанные с ними личные неимущественные отношения, основанные на равенстве, автономии воли и имущественной самостоятельности их участников.

Гражданское законодательство регулирует отношения между лицами, осуществляющими предпринимательскую деятельность, или с их участием, исходя из того, что предпринимательской является самостоятельная, осуществляемая на свой риск деятельность, направленная на систематическое получение прибыли от пользования имуществом, продажи товаров, выполнения работ или оказания услуг лицами, зарегистрированными в этом качестве в установленном законом порядке.

Неотчуждаемые права и свободы человека и другие нематериальные блага защищаются гражданским законодательством, если иное не вытекает из существа этих нематериальных благ (п. 2 ст. 2 ГК).

Приведенные положения закона указывают на то, что гражданское законодательство определяет, среди прочего, основания возникновения и порядок осуществления права собственности и других вещных прав, а также регулирует договорные и иные обязательства, а также другие имущественные и связанные с ними личные неимущественные отношения, основанные на равенстве, автономии воли и имущественной самостоятельности их участников. Исходя из грамматического и логического толкования данной нормы можно сделать вывод о том, что законодатель устанавливает определенную последовательность правовых воздействий на общественные отношения: вначале определяются основания возникновения и порядок осуществления указанных в законе субъективных прав, и лишь затем осуществляется регулирование обязательственных и иных отношений. Обратная последовательность вряд ли возможна, поскольку регулирование отношений с неопределенными базовыми параметрами, хотя в принципе и может иметь место, однако является крайне неэффективным и не обеспечивает достижения цели упорядочения состояния общественных отношений.

Основания возникновения гражданских прав и обязанностей, приведенные в ст. 8 ГК, весьма многообразны, но среди них отсутствуют прямые указания на объектные предпосылки возникновения соответствующих прав. Тем не менее, такой общей предпосылкой можно считать положения ст. 128 ГК об объектах гражданских прав: к объектам гражданских прав относятся вещи, включая деньги и ценные бумаги, иное имущество, в том числе имущественные права; работы и услуги; информация; результаты интеллектуальной деятельности, в том числе исключительные права на них (интеллектуальная собственность); нематериальные блага. Статья 209 ГК говорит о том, что собственнику принадлежат права владения, пользования и распоряжения своим имуществом. Кроме того, следует учитывать определение сущности обязательства по ст. 307 ГК: в силу обязательства одно лицо (должник) обязано совершить в пользу другого лица (кредитора) определенное действие, как-то: передать имущество, выполнить работу, уплатить деньги и т.п., либо воздержаться от определенного действия, а кредитор имеет право требовать от должника исполнения его обязанности. Нормы глав 6 – 8 ГК РФ содержат, на наш взгляд, исчерпывающие объектные предпосылки возникновения гражданских прав и обязанностей. Это означает, что за исключением видов объектов гражданских прав, прямо указанных в гражданском законодательстве, никакие иные внеюридические реалии не могут функционировать в качестве таковых. Данное соображение позволяет, на наш взгляд, критически отнестись к возможности применения аналогии (как аналогии закона, так и аналогии права) в отношении распространения режима легализованных объектов на феномены, не признаваемые принципиально или не признанные до поры в качестве объектов. Рассматривая пределы применимости аналогии в юрисдикционной деятельности, Е. Н. Трубецкой заметил, что по аналогии не могут применяться те законы, которые устанавливают порядок исключительный[14]. Для права гражданского это соображение имеет принципиальное значение, поскольку исходные статутные его положения о лицах и об объектах прав являются именно исключительными. Эта исключительность имеет внутреннее и внешнее проявления. С внутренней стороны, все понятия о субъектах и объектах прав представляют собой дискретные концептуальные единства или классы не пересекающихся друг с другом множеств. С внешней же стороны, эти классы множеств являются изолированными, закрытыми для проникновения в них иных феноменов, не имеющих общих существенных признаков с закрепленными в нормах права. Только в случаях, указанных в самом законе, допускается весьма ограниченное и ситуационно обусловленное распространение элементов правового режима, установленного в норме для субъектов и объектов одного вида, на субъекты и объекты другого вида. Так, к предпринимательской деятельности граждан, осуществляемой без образования юридического лица, применяются правила, которые регулируют деятельность юридических лиц, являющихся коммерческими организациями (п. 3 ст. 23 ГК). Участие публично-правовых образований в отношениях, регулируемых гражданским правом, приравнено к участию в таковых отношениях юридических лиц (п.2 ст. 124 ГК). Действие норм о купле-продаже вещей (товаров) распространено также на ценные бумаги, валютные ценности, имущественные права (п.п. 2, 4 ст. 454 ГК). Эти обоснованные изъятия из принципа исключительности являются, во-первых, единичными и, во-вторых, не могут рассматриваться как собственно аналогия, ибо прямо и непосредственно предусмотрены самим законодателем. За этими пределами нет места для применения аналогии в отношении объектов и субъектов прав.

Делая подобное утверждение, автор отчетливо осознает, насколько оно открыто и уязвимо для упрека в нормативистском истолковании права вследствие «доминирования, условно говоря, глобально-абстрактного мышления (во многом обусловленного гегелевско-марксовой методологией), когда окружающая нас действительность оказывается заселенной в основном абстрактными монстрами – властью, нормами, собственностью, классами и т.д.»[15]. Но что же делать, если в иных случаях без этих «абстрактных монстров» утрачивается «исходное и основное в праве (обеспечение твердости, определенности, гарантированности решения жизненных ситуаций, иные требования цивилизации, обусловливающие необходимость позитивного права»[16] ?

Предлагаемый нами подход на самом деле далеко отстоит от соображений догматического, формально-юридического и нормативистского правопонимания. Ведь действительная необходимость в признании и защите такого рода благ существует, и не только в очерченной сфере. Право же объективно не готово к регулированию таковых ситуаций. Для экономической жизни России именно на современном этапе ее развития в высшей степени характерно появление новых видов включаемых в гражданский оборот благ, ценностей, которые ранее не признавались и не охранялись законом. На появление таких реалий право реагировало достаточно оперативно, вследствие чего легальный правовой статус приобретали самые разнообразные виды объектов: предприятия, кондоминиумы, жилые помещения и квартиры, земельные участки, селекционные достижения, алгоритмы и программы, топологии интегральных микросхем и др. Степень обобщения существенных признаков конкретных жизненных феноменов в правовых абстракциях, представляющих отдельные проявления объектов гражданских прав, вполне достаточна для того, чтобы вновь возникающие явления могли быть подведены под тот или иной класс легализованных объектов: вещей, исключительных прав и др. В некоторых случаях законодатель стоит перед проблемой выбора класса (вида) объектов, адекватного сущности блага, подлежащего защите. Так, алгоритмы и программы для ЭВМ являются в России объектами авторского права, тогда как в иных странах они могут иметь и иной правовой режим, например, объектов патентно-правовой охраны.

Рассмотренный нами выше пример с турниром «Кубок Кремля» показателен в том плане, что соответствующие «права» на него, фактически признаваемые некоторыми участниками рыночного оборота, не имеют юридического признания и защиты именно в силу того, что их объем и содержание никоим образом не определены и не формализованы, относимость их к «вещам» или «имущественным правам» (равно как и к любым иным видам объектов) не подтверждена. В таких условиях «непризнанные права» существуют ровно в такой степени, в какой их наличие и нерушимость не подвергаются сомнению и не оспариваются контрагентами. Следует отметить, что уже в литературе начала XIX века была выявлена проблема существования так называемых вымышленных или воображаемых прав (в приложении к правам вещного характера). Так, Готтлиб Хуфеланд в исследовании «Новое изложение правового учения о владении» (1815 г.) совершенно точно заметил: «Право никогда не воспринимается органами чувств непосредственно, но только через его осуществление, только благодаря тому, что оно реализуется. Именно осуществление права позволяет сделать вывод о существовании последнего; однако такое умозаключение не всегда истинно. Ведь управомоченное лицо может само осуществлять право, но может и отказаться от его осуществления; еще более важно, что лицо совершенно неуправомоченное, лицо, которому в действительности право не принадлежит, может вести себя таким образом, как если бы оно таким правом обладало, может осуществлять право, не имея его. Но во всех случаях об осуществлении права можно вести речь, только если оно может или даже должно быть признано другими лицами»[17]. Несколько позже Эдуард Гельдер в своем примечательном труде «Об объективном и субъективном праве» (1893 г.) уделив особое внимание взаимоотношениям индивида и правового сообщества, попытался показать, что правовые отношения индивида как члена сообщества являются составными частями одного всеобщего правового отношения, объемлющего всех членов сообщества. При этом, в понимании Гельдера, конкретное содержание, воспринимаемое как право некоторым сообществом в определенное время, представляет собой сумму существующих в каждый данный момент фактических отношений. Зависимость между нормами права и правовыми отношениями обоюдная. Нормы фиксируют условия существования правовых отношений, но и их собственное существование опирается на конкретные правовые отношения, а именно в некоторой части на общей связи, существующей между всеми членами одного правового сообщества, в другой же части – на том особом положении, которое в рамках данного правового сообщества занимают некоторые его члены»[18]. Эти общие рассуждения позволяют, на наш взгляд, объяснить «феномен Кубка Кремля» (если это словосочетание применять лишь к обозначенной правовой проблеме) наличием весьма ограниченного «сообщества» лиц, жизненно заинтересованных в существовании комплекса правомочий, связанных с организацией и проведением именно этого спортивного турнира. В пределах этого сообщества и в условиях, когда позитивное право в своем объектном инструментарии не содержит адекватной категории, нет иного способа закрепить данный комплекс прав за определенным лицом, кроме как объединить всех заинтересованных лиц общим квазиправовым (а на самом деле – чисто фактическим) отношением и выделить среди участников данного сообщества лицо, за которым по общему согласию признать субъективное «право на комплекс прав». Происходящее с известной долей условности можно назвать попыткой «правогенеза» на ограниченном участке социального пространства, не охваченного правовым регулированием, вернее, не охваченного прежде всего правосознанием. Потому-то в догме права и отсутствует (пока, во всяком случае) какая-либо возможность возникновения по поводу данного конкретного интереса правового отношения, что общественным сознанием этот интерес не воспринимается как всеобщий. Одного только предпосылочного условия – наличия заинтересованных субъектов - оказывается недостаточно для возникновения правового отношения и субъективного права. Объект оказывается столь же необходимым, как и субъект. По этой причине «нерушимость прав» на подобного рода блага может существовать до той поры, пока все члены данного сообщества по взаимному согласию будут признавать, выделять в свой среде «правообладателя», именно выделять «правообладателя», поскольку выделить существенные признаки объекта, формализовать их, обобщить в понятии о некотором классе подобных объектов пока что нет возможности. В случае же конфликта право оказывается не в состоянии урегулировать спор именно вследствие неопределенности исходных объектных предпосылок этого фактического общественного (не правового!)[19] отношения. Ввиду отсутствия правового регулирования в подобных ситуациях (при достаточном накоплении эмпирического материала) практика обычно идет по пути выработки локальных неправовых норм (обыкновений), представляющих собой своеобразные субституты права[20]. Например, в такой казалось бы сугубо «развлекательной» области, как проведение игры-викторины «Что? Где? Когда?», неожиданно возникла напряженность в отношениях между телевизионной компанией «Игра», осуществляющей телевизионную трансляцию игры, и многочисленными инициативными самодеятельными клубами, объединенными в Международную Ассоциацию Клубов «ЧГК». Суть претензий телекомпании, адресованных самодеятельным образованиям, заключалась в том, что последние организовывают и проводят свои мероприятия непрофессионально, чем наносят урон движению. Тут же были внесены предложения по решению проблемы. Суть их такова. Нужно, чтобы Правление Ассоциации создало Сертификационную комиссию. Члены Ассоциации обращаются в комиссию за получением сертификатов, для чего им нужно защищать свои заявки. Защита состоит в ответах на вопросы комиссии. Выдачу сертификата утверждает Правление Ассоциации. Сертификат выдается на определенный срок. Сертификаты бывают на право проведения некоммерческих турниров (школьных, детских) и на право проведения крупных международных коммерческих турниров, и т.д. Предложения такого рода бывают весьма проработанными и детальными, в них любовно и со знанием дела оговариваются все тонкости процедуры, вплоть до оплаты проживания инспектора, делегированного комиссией в Клуб, подавший заявку.

При всей кажущейся «несерьезности» самого предмета обсуждения (подумаешь, игра!) вопрос действительно существует в самом реальном и насущном виде. Он состоит в том, что игра является предметом деятельности коммерческого телевизионного предприятия, приносящего доход. Телекомпания, как всякий предприниматель, заинтересована в монополизации сферы своего влияния, но в то же время ее интересам объективно отвечает и популяризация игровой идеи, при условии что это не отразится негативно на хозяйственной эффективности мероприятий. Действующее законодательство полноценной защиты интересов предприятия обеспечить не может, поскольку объект субъективного права (игровая идея и ее реализация в практических действиях) не идентифицирован в качестве объекта гражданских прав. Отсюда и попытка создать некое подобие специальной нормативной системы, копирующей методы и юридический инструментарий «настоящего» права: инспектирование, сертификация, лицензирование и т.п. Хорошо еще, что дело не доходит до применения штрафных санкций, но, как представляется, это лишь вопрос времени.

Сталкиваясь с такими случаями, мы, по сути дела, решаем ту же проблему, которая возникала перед нашими далекими предками. Только они из массы социальных норм отбирали те, что регулировали наиболее значимые общественные отношения, и воплощали их в праве, наши же современники для решения локальных, не принципиальных, не общесоциальных вопросов отбирают из действующего права модели норм, которые, как им представляется, способны разрешить их проблему. Это своеобразное псевдо-право, по сути дела – возникающий на современном материале обычай делового оборота, который при известных условиях может стать объективным правом. Одно из таких непременных условий - признание соответствующего объекта интереса, блага объектом прав. В отечественной юриспруденции значительное внимание описанному явлению уделяли, например, Л. И. Петражицкий, С. А. Муромцев, Ф. В. Тарановский. Последний, к примеру, отмечал, что областью применения неофициального права является бесспорный (внесудебный) и частный (вне государственного воздействия) правовой оборот. «Современные юристы приходят к сознанию того, что официальное право совпадает с целокупным объективным правом только приблизительно. Остаются при этом некоторые порожние места, которые занимаются как раз неофициальным правом»[21]. Данное явление при постоянном усложнении условий существования гражданского общества требует к себе самого серьезного внимания ученых[22].

Вопрос о формировании прав на «нетрадиционные блага» нельзя рассматривать как некую периферийную область юридического анализа. Напротив, изучение становления правовых режимов соответствующих благ и регулирования их оборота должно занять достойное место в ряду центральных проблем не только науки гражданского права, но и современной правовой теории в целом. Именно появление новых, еще «неосвоенных» правом благ и задача адекватного их урегулирования дает новый импульс к пониманию многих явлений и процессов правогенеза, которые в силу объективно-исторических причин длительное время оставались скрытыми от непосредственного наблюдения. Правовой мониторинг этих многообразных проявлений внеправовой и неправовой действительности дает уникальную возможность проследить практически в режиме реального времени и в реальных общественных отношениях вовлечение в орбиту правового регулирования не столько даже новых объектов, сколько новых типов субъективных прав. А поскольку категория субъективного права лежит в основе современного правопонимания, можно представить себе, в какой степени данное направление значимо для науки.

Приоритет в соответствующих разработках остается пока, к сожалению, не за правоведами, а за экономистами, политологами и философами, в особенности представителями неоинституциональной экономической школы. К настоящему времени уже имеется ряд исследований, в которых предпринимается попытка путем анализа доступных наблюдению реальных процессов объяснить происхождение прав на объекты, вновь вовлекаемые в гражданский оборот[23].

Один из примеров такого анализа связан с проблемой возникновения прав на воздушные коридоры аэропортов. До развития активных воздушных сообщений такой проблемы не существовало и не могло существовать в принципе, однако уже в 1926 г. в США был принят Закон «О коммерческом использовании воздуха», в котором воздушное пространство государства было объявлено разновидностью актива (блага) общего пользования. С увеличением частоты полетов необходимость государственного регулирования воздухоплавания стала очевидной, в связи с чем в 1938 г. Конгресс США принял Закон «О гражданской авиации», в котором контроль за воздушным пространством был поручен Агентству по гражданской авиации. С появлением в начале 60-х годов ХХ века реактивной тяги, когда количество полетов резко возросло, появились первые признаки ограниченности (исчерпаемости) такого ресурса, каким является воздушное пространство аэропортов. Первоначально предпринимались попытки справиться с неожиданно возникшей проблемой чисто ограничительными мерами. В декабре 1968 г. для четырех наиболее загруженных аэропортов США было административным путем введено так называемое «правило высокой плотности», которое ограничивало количество посадок и взлетов, допустимых в соответствии с правилами осуществления полетов по приборам, т.е. определило количество «воздушных коридоров», подлежавших распределению среди авиакомпаний, отобранных комитетами по составлению расписаний. Авиакомпании, не попавшие в число избранных, оспорили в суде введение «правила высокой плотности», утверждая, что это правило предоставило отдельным авиакомпаниям привилегию в использовании мощностей, финансируемых правительством США. Суд в иске отказал. Исследователи соответствующего явления Уильям Райкер и Итаи Сенед в работе, опубликованной в 1991 г., отметили, что подобная процедура распределения была первым большим шагом к частной собственности на данный актив. Прежде Соединенные Штаты как собственник общих ресурсов контролировали их использование, применяя принцип «открытых небес», что означало реализацию принципа «первым пришел, первым обслужен». «Правило высокой плотности» закрепило за избранными авиакомпаниями право пользования коридорами на постоянной основе и потребовало от остальных владельцев самолетов уважения этого закрепления. В результате воздушные коридоры стали объектом квазипостоянного права, то есть почти частной собственности[24]. Эта собственность не является частной в полном смысле слова, поскольку воздушные коридоры нельзя продавать. В то же время авиакомпании владели ими на постоянной основе, за исключением случаев банкротства или отзыва (конфискации) для проведения необходимых технических мероприятий. Райкер и Сенед уподобляют процесс возникновения соответствующего права промежуточной стадии между феодальным владением и частной собственностью на землю. Первоначально владелец земли предоставлял феодальные поместья членам своей военной дружины на период их службы. Постепенно поместья стали передаваться по наследству, а затем и отчуждаться, тем самым превратившись в собственность. Но что же есть объект такого права? Определяют его Райкер и Сенед следующим образом: воздушный коридор представляет собой право на осуществление посадки и взлета в течение определенного периода времени, обычно в течение получаса. При этом отмечается, что собственность на воздушные коридоры не является повсеместно распространенной, а технически они ограничены заблаговременным резервированием, причем нет гарантий, что собственность на них сохранится в дальнейшем. Тем не менее, исследователи подчеркивают, что это реальные права, которые сформировались совсем недавно, и потому вполне поддаются изучению. Для возникновения прав на ограниченные ресурсы Райкер и Сенед называют четыре обязательных условия: 1) редкость; 2) владельцы желают иметь данное право; 3) лица, принимающие решение, желают признать это право; 4) лица, несущие обязанности, уважают предоставленное право. Переходя от конкретной ситуации с воздушными коридорами к более общим соображениям, авторы отправляются от того, что потенциальные владельцы могут требовать предоставления прав, а лица, несущие обязанности, - уважать эти права на взаимовыгодной основе. При этом могут возникать отношения первого и второго порядка. Отношения первого порядка могут характеризовать притязания владельцев прав собственности, имеющие любой источник: природу, обычай, «общественный договор». «Но притязания, которые защищены исключительно репутацией, являются в лучшем случае условными правами, которые могут быть проигнорированы, если это выгодно лицам, несущим обязанности. Отсюда вытекает важное значение отношений второго порядка, закрепления прав и обеспечения иммунитета собственника. Эти отношения являются политическими, так что в определенный момент, независимо от их объяснения, права собственности определяются политическим путем»[25]. Основной вывод, к которому приходят Райкер и Сенед, состоит в том, что политическое определение прав собственности заключается в формировании государством права собственности, чтобы решить проблему редкости. Опираясь на эту позицию, авторы полагают, что фактически полностью устарел анализ Дж. Локка, согласно которому государство есть любое независимое сообщество (any independent community)[26], создаваемое владельцами для защиты своего имущества, поскольку Локк не руководствовался критериями редкости благ, а также соображениями об особой роли политической власти (лиц, принимающих решения, т.е. государства)[27]. С другой стороны, Райкер и Сенед не соглашаются и с позицией Г. Демсеца, который еще в середине 60-х годов ХХ века показал, что права собственности возникают при условии редкости соответствующих благ и необходимости интернализации внешних эффектов[28]. В данном случае исследователи критикуют Демсеца за то, что он не рассматривает в качестве необходимых условий возникновения прав собственности политическую власть, а также готовность лиц, несущих обязанности, уважать предоставленное право. При этом, однако, Райкер и Сенед учитывают, что в одной из последующих работ Г. Демсец объяснял, что он намеренно исключил политику и право, чтобы разобраться в экономических характеристиках «совершенной конкуренции»: «правовая система и государство отодвинуты на задний план с помощью простого утверждения, что ресурсы находятся в частной собственности»[29]. Конечно, «совершенная конкуренция» по Демсецу, рассматриваемая в отрыве от государственно-правовых реалий и воздействий, есть в такой же мере продукт абстрагирующего ума, как и «чистое право» по Канту, не имеющее в виду ни одну из эмпирических целей. В действительности ни одно, ни другое невозможны. Но, с другой стороны, и концепция Райкера и Сенеда не выглядит завершенной. Принимая в качестве необходимых все предложенные ими условия возникновения прав, мы не можем согласиться с тем, что эти условия достаточны. Представляется очевидным, что в рассмотренной практической ситуации, как и вообще в случаях установления прав в отношении ограниченных ресурсов, эти последние подвергаются своего рода парцелляризации, разложению на ряд дискретных фрагментов, сохраняющих качество исходного ресурса при нормативном установлении количественных (пространственных, иных физических и /или временных) и функциональных параметров, закрепляемых за каждым из выделенных фрагментов. Без фрагментирования исходного ресурса невозможно обеспечить основной эффект прав собственности, а именно невозможно создать систему исключений из доступа к ресурсам различного рода. И здесь крайне важно юридически корректно определить тот исходный ресурс, выделенные фрагменты которого должны будут воспроизводить качество базового актива. Во многих случаях эта задача упрощается в связи с тем, что качественные параметры исходного ресурса мощно и однозначно определяют качество выделенных фрагментов[30]. Такие соотношения мы наблюдаем, например, в земельном законодательстве (земля и земельный участок), водном законодательстве (вода, воды, обособленные водные объекты), лесном законодательстве (лес, лесной фонд, участок лесного фонда) и др. В приведенных случаях фрагменты исходных ресурсов обособляются и индивидуализируются с помощью пространственных критериев (установления границ, указания местоположения). Но уже в примере с воздушными коридорами аэропортов описание фрагментов исходного ресурса с помощью пространственных признаков не дает результата, поскольку таковым ресурсом является на самом деле не воздушное пространство аэропорта, а время, выделяемое правообладателю для совершения в данном аэропорту взлетов и посадок. Следовательно, критерией парцелляризации этого ресурса будет функционально-временным, а не пространственным. Действительным благом для пользователя в данном случае является время в чистом виде, время, в течение которого возможно осуществление права. Фрагментирование любого исходного ресурса предполагает предварительную ментальную оценку выделяемых частей с установлением критериев для их идентификации. А это значит, что операционный аппарат уже должен располагать концептами, понятиями, которым качественно соответствует каждый отдельный элемент (отдельное благо), в отношении которого возникает субъективное право. Следовательно, необходимым условием возникновения прав является концептуальное определение объекта права и его формализация тем или иным доступным способом. Этот процесс, который можно назвать конституированием объекта права, может протекать с использованием различных приемов и способов правового освоения действительности, включая традиции, обычаи, «неофициальное право». Однако представляется, что в современных условиях эти преимущественно догосударственные социальные регуляторы следует рассматривать лишь как допускаемые государством маргинальные варианты урегулирования ситуаций, не имеющих большой общественной значимости. Поэтому правы Райкер и Сенед, утверждая, что в настоящее время именно государство решает проблему редких ресурсов, формируя права собственности на них. Но именно поэтому их концепция и требует дополнения пятым необходимым условием установления прав. Это условие заключается в легитимировании тех ресурсов (благ), в отношении которых устанавливаются права. Поскольку регулятивная функция государства осуществляется преимущественно в правовой форме, легитимация соответствующих благ происходит чаще всего через норму права и лишь в исключительных случаях, в качестве временной меры – посредством санкционирования традиционных форм парцелляризации[31]. Необходимо еще одно уточняющее замечание. Указанная совокупность условий возникновения прав на те или иные объекты совершенно необязательно приводит к установлению именно прав собственности. В этом отношении, учитывая понятийный строй и традиции континентального и отечественного законодательства, представляется нецелесообразным и даже опасным некритическое заимствование и введение в правовой оборот предельно широкого понимания прав собственности, свойственного представителям и последователям неоинституциональной экономической теории прав собственности. Все собственно-юридические проблемы могут быть поставлены, описаны и решены с использованием триады фундаментальных правовых категорий: субъективного права, его субъекта и объекта.

Легитимированные в законе виды объектов гражданских прав мы рассматриваем таким образом в качестве обязательной объектной предпосылки самого существования и реализации гражданского права, столь же необходимой, как и субъектная предпосылка, воплощающаяся в категориальной правовой абстракции лиц.

В середине XIX века между немецкими правоведами Б. Виндшейдом и Г. Белау возникла дискуссия о значимости для права определенного субъекта, в ходе которой Виндшейд афористично высказался в том смысле, что если для права несуществен определенный субъект, то и вообще субъект как таковой праву не нужен. Возражая коллеге, Г. Белау весьма образно утверждал: железное жерло пушки изрыгает огонь независимо от того, какой именно канонир стреляет из этой пушки. Но канонады не бывает, если при пушке вообще нет ни одного канонира. Отсюда Белау заключал: права могут переходить от лица к лицу, оставаясь сами собой, но даже при калейдоскопической смене лиц в каждый данный момент времени передаваемое право имеет своего определенного субъекта[32]. Если эту же мысль изложить другими словами, то получится, что в гражданском обороте «юридическая пушка» (объект прав) всегда «состоит» при канонире (субъекте). Осмысливая эту дискуссию почти полуторавековой давности, мы лишний раз можем убедиться в том, что за прошедшее время в теории изменилось, в сущности, немногое. Монографические исследования, посвященные специально проблематике объекта в гражданском праве, представляют собой редкие исключения, издаются периферийными издательствами и крайне малыми тиражами[33]. Как и прежде, современная наука чаще всего исходит из представления о том, что объекты прав в силу их близости к материальной действительности и объективности существования соответствующих реалий, требуют меньшей силы и энергии правового воздействия, чем в случае субъектов, да и способы такого воздействия иные. Только соответствующим состоянием теории можно объяснить тот факт, что для гражданского законодательства определение правового положения участников гражданского оборота (в отличие от правового положения объектов этого оборота) есть задача, равнопорядковая с установлением предмета гражданско-правового регулирования. Однако столь очевидная диспропорциональность в определении субъектных и объектных предпосылок представляется неоправданной.

Одним из перспективных направлений современной правовой науки можно считать, активную разработку концепции, в силу которой специально-юридическое понятие объекта права не может быть связано с применением "иноприродного" сущности данного явления категориального аппарата, т.е. понятий, значение которых лежит вообще вне правовой сферы. Так, В. И. Сенчищев предлагает в качестве адекватной для объекта права юридической характеристики рассматривать правовой режим, под которым понимается совокупность всех позитивно-правовых предписаний, содержащихся в императивных и диспозитивных нормах и основанных на них (или им не противоречащих) субъективно-правовых притязаний, существующих и действительных с точки зрения права и в соответствующих случаях определяющих права, обязанности, дозволения, запреты и предписания абсолютно всех лиц (или в отношении абсолютно всех лиц) по поводу того предмета (явления), в отношении которого они установлены. Определяющим элементом правового режима является правовой статус, который содержит лишь императивные правовые нормы, не зависит, следовательно, от усмотрения субъектов и может рассматриваться в качестве одного из проявлений правового режима. Таким образом, важным с позиции права является не сам объект, но то правовое значение, тот правовой режим, который присваивается этому явлению в силу позитивного права и который воплощается в субъективных правах и обязанностях[34]. Данная точка зрения весьма интересна в том отношении, что она устремлена к определению объекта прав исходя прежде всего из свойств самой правовой материи и права как социального регулятора. Природные, естественные свойства реальных предметов при таком подходе если и учитываются, то не прямым образом, а в «снятом виде», через содержание правовой нормы[35]. Если же признать допустимость такого подхода, ведущего к установлению средствами права режимно - статусных характеристик объекта, то мы обнаружим, что никаких концептуальных противоречий с установлением статуса субъектов здесь нет. Правовой статус субъектов гражданского права устанавливается законодателем с использованием максимально возможного объема средств общедозволительного регулирования при введении ограничений только в случаях, признаваемых особо социально значимыми. Но нельзя не видеть, что юридический статус многих субъектов гражданского права не может быть в достаточной степени охарактеризован и установлен без прямых прескриптивных указаний законодателя. Такие предписания в действующем российском гражданском праве касаются правоспособности и дееспособности граждан и юридических лиц, правового положения публично-правовых образований, общего понятия о юридических лицах и конкретных разновидностях таковых, порядка их реорганизации, ликвидации и т.п. В своем классическом труде «Об юридических лицах по римскому праву» Н. С. Суворов писал, что субстрат для личности в юридическом смысле, «не в смысле естествоведения», «а в смысле правоведения»: «Законодатель не имеет надобности подчиняться определенным схемам: там, где потребности оборота требуют признания юридической личности, законодатель не должен отказывать в ней из-за схематических предписаний». Но в то же время: «Признанием юридической личности выражается, что известные интересы в принципе признаются юридическим порядком, что юридический порядок в принципе ничего не имеет против того процесса, путем которого они стремятся реализоваться, напротив, даже свои собственные учреждения ставит на служение им»[36]. Да, действительно, законодатель не обязан подчиняться определенным схемам, но только потому, что, за изъятием санкционирования немногочисленных обычаев, он сам же эти схемы и устанавливает и при необходимости изменяет либо отменяет. В современных правопорядках признание юридической личности практически равнозначно установлению соответствия конститутивных ее признаков нормативно закрепленной модели. Но то же самое можно утверждать и в отношении объектов субъективных прав. Характеристика правового статуса объектов гражданских прав (что справедливо отметил В. И. Сенчищев) опирается только на нормы императивные. Как известно, в методе гражданского права при абсолютном преобладании общих дозволений, всегда были и будут присутствовать и меры ограничительного характера, и предписания, и прямые запреты. Сочетание этих праворегулирующих средств в определенных пропорциях и дозировках зависит от характера решаемой задачи, однако даже полное доминирование метода предписания в установлении юридических режимов отдельных проявлений объектов гражданских прав не выводит эту предметную область из сферы гражданско-правового метода, поскольку для правовой отрасли первичны все же отношения предмета правового регулирования. Отсутствие прямых нормативных предписаний в отношении тех или иных объектов прав вовсе не означает, что применительно к ним законодателем установлен свободный общедозволительный режим. Чтобы убедиться в этом, достаточно напомнить о нелегкой и относительно недолгой правовой истории таких отсутствующих в действующем гражданском законодательстве и еще надавно довольно распространенных объектов правовой охраны, как рационализаторские предложения и открытия. Трудно предположить, чтобы государство именно сейчас и сегодня могло признать (санкционировать) появление и охрану таковых объектов и прав их авторов (мы не касаемся сейчас самостоятельного вопроса о ранее возникших субъективных правах на таковые объекты).

Объектная предпосылка в нашем понимании есть то же самое, что объекты прав в объективном смысле. Наличие субъектной и объектной предпосылок одновременно отражают практическую готовность права к регулированию конкретных жизненных ситуаций, своеобразное состояние «заряженности» права на осуществление им своего предназначения. Переход от состояния готовности права к его действительному осуществлению в практической жизни общества через имеющиеся правовые нормы, правоотношения, иные средства правореализации может быть охарактеризован как процесс восхождения от абстрактного к конкретному.

Итак, мы рассматриваем объекты прав как самостоятельное теоретическое правовое обобщение в системе объективного права и не отождествляем их с объектом правоотношения (ни в юридическом, ни в материальном смысле). Но, с другой стороны, объекты гражданского права нельзя отождествлять также с правовым статусом и с правовым режимом. Как правовой режим, так и правовой статус - это уже определенная мера регулирования гражданских отношений. В нормах объективного права с той или иной степенью детализации правовой режим объектов очерчен, и это может создавать иллюзию некоей "автономности" объекта по отношению к предмету гражданско-правового регулирования. Но следует учитывать, что сам по себе правовой режим объекта функционально бессодержателен вне определенного способа "прикрепления" объекта к носителю соответствующего вещного либо обязательственного права - субъекту гражданского права. Как только объект "встречается" со своим субъектом, возникает конкретное правовое отношение, в котором и реализуются те самые императивные и диспозитивные позитивные положения, что образуют правовой режим и статус объекта. Эти правоположения адресованы отнюдь не объекту (что, естественно, невозможно), а субъектам гражданского права, в действиях которых только и могут проявиться предписания, относящиеся к объекту.



[1] Сычев Н. И. Объективное и субъективное в научном познании. Изд-во Ростовского ун-та. Ростов-на-Дону. 1974. С. 21.

[2] См.: Иоффе О. С. Правоотношения по советскому гражданскому праву. - Л.: Изд-во ЛГУ, 1949. С. 85-86.

[3] См.: Гражданское право: В 2 т. Том I: Учебник / Отв. ред. проф. Е. А. Суханов. – 2-е изд., перераб. и доп. – М.: Издательство БЕК, 2000. С. 294 – 295.

[4] Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права).- М.: Аванта+, 2000. С. 209.

[5] См.: Гражданское право: Учебник / Под ред. А.П. Сергеева и Ю. К. Толстого. Т.1. Изд. 3-е. М.: ПРОСПЕКТ, 1997. С. 85.

[6] См.: Гражданское право России. Общая часть: Курс лекций / Отв. ред. О. Н. Садиков. – М.: Юристъ, 2001. С. 260 – 261.

[7] См.: Витушко В. А. Курс гражданского права: Общая часть. Т1: Научн.- практ. пособие.- Мн.: БГЭУ, 2001. С. 306 – 314.

[8] В литературе справедливо отмечено, что части человеческого тела далеко не всегда являются объектами именно некоммерческого оборота. Трудно оценить добровольность донорства, ведь помимо сострадания реципиенту и стремления помочь ему нередко возникают ситуации, когда здоровый человек, испытывающий материальные трудности, готов продать свой орган. Обычно такая «сделка» совершается нелегально. Оправданно ли морально заключение легальной сделки, коль скоро такая практика все равно существует? Вопрос остается открытым (см.: Ковлер А. И. Антропология права. – М.: Издательство «НОРМА», 2002. С. 438). Мы полагаем, что в подобных случаях, которые всегда исключительны и индивидуально - конкретны хотя бы вследствие наличия естественных медицинских и биологических требований к совместимости тканей человеческого тела, нет возможности говорить об отчуждении органов тела посредством сделок как безвозмездных, так и возмездных. Касательно последних закон содержит прямое запрещение купли-продажи органов и тканей человека, предусматривая уголовную ответственность за это. Что же касается сделок безвозмездных, то донорство в отношении органов и тканей, конечно, можно было бы уподобить сделке дарения, если бы не одно обстоятельство. Предметом дарения могут являться лишь вещи или имущественные права (ст. 572 ГК). Передача их приводит к возникновению права собственности либо перемене лица в обязательстве, т.е. к типичным, регулярно наблюдаемым в гражданском обороте и предвидимым правовым последствиям. При пересадках органов или тканей никакой гражданско-правовой результат вообще не имеется в виду, никакая правовая цель не преследуется. Применение трансплантации - это всегда последняя возможность, ultima ratio, крайнее средство для спасения больного. В этом смысле характерны дополнения, которые были внесены в Федеральный закон от 22 декабря 1992 г. № 4180-1 «О трансплантации органов и (или) тканей человека» Федеральным законом от 20 июня 2000 г. № 91-ФЗ. Так, в преамбуле Закона определено, что трансплантация (пересадка) органов и (или) тканей человека является средством спасения жизни и восстановления здоровья граждан и должна осуществляться на основе соблюдения законодательства Российской Федерации и прав человека в соответствии с гуманными принципами, провозглашенными международным сообществом, при этом интересы человека должны превалировать над интересами общества или науки. В ст. 11 Закона указано: "Изъятие органов и (или) тканей у живого донора для их трансплантации может осуществляться только в интересах здоровья реципиента и в случае отсутствия пригодных для трансплантации органов и (или) тканей трупа или альтернативного метода лечения, эффективность которого сопоставима с эффективностью трансплантации органов и (или) тканей."; Телесная целостность человека должна быть отнесена к его личным неимущественным правам, распорядиться своим телом в целом человек может лишь на случай смерти. Как известно, гражданский закон не регулирует отношений по поводу личных неимущественных прав, но обеспечивает защиту их от нарушений. Поэтому любой акт распоряжения органом тела человека представляет собой явление фактического порядка, которое правом не регулируется, но в то же время интересы донора и реципиента охраняются законом как и всякие личные неимущественные права. Приведенные утверждения, разумеется, не относятся к тем случаям, когда лицо распоряжается своими регенерируемыми тканями, например, волосами для изготовления париков или кровью для переливания.

[9] Представляется странным, что эта мысль не получает у В. А. Витушко дальнейшего развития в более широком круге персонажей, к которым или к качествам которых может быть проявлен личный интерес. Достаточно напомнить, что идея И. Канта о «вещно-личном праве», ограничивалась всего тремя специальными субъектами и соответственно тремя «предметами» права: мужчина приобретает женщину, чета приобретает детей, а семья – прислугу. Сообразно каждому из этих «приобретений» Кант постулировал соответствующее субъективное право (брачное, родительское, право хозяина дома) и утверждал, что все эти предметы приобретения неотчуждаемы, и право их владельца есть самое личное право (см.: Кант И. Метафизика нравов в двух частях. 1797. – В кн.: Кант И., Гегель Г. В. Ф., Шеллинг Ф. В. И. Немецкая классическая философия. Том 1.- М.: ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс; Харьков: Изд-во Фолио, 2000. С. 83 – 91). Судя по всему, В. А. Витушко готов продвинуться в этом вопросе далее Канта, поскольку не оговаривает вообще никаких субъектных и «предметных» ограничений. Если это попытка рецепции правовых воззрений XVIII – XIX вв., то вряд ли она столь уж уместна в веке XXI, когда идея правового государства и существующие цивилизованные правопорядки исходят из того, что лицо – всегда субъект гражданского права, но никак не объект, пусть даже «некоммерческого» оборота (см.: Венкштерн М. Основы вещного права // Проблемы гражданского и предпринимательского права Германии. / Пер. с нем.- М.: Издательство БЕК, 2001. С.164)..

[10] См.: Витушко В. А. Указ. соч. С. 308 – 309.

[11] Витушко В.А. Указ. соч. С. 310.

[12] См.: Русский фокус. Еженедельный деловой журнал. 2001, 8 – 14 октября. № 26.

[13] Справочник юриста. Противоречия законодательства / Б.Д. Завидов, О.Б. Гусев, М.И. Слюсаренко. – М.: Экзамен, 2002. С. 24.

[14] См.: Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. – СПб.: Лань, 1998. С. 141.

[15] Алексеев С.С. Восхождение к праву. Поиски и решения.- М.: Издательство НОРМА, 2001. С. 292.

[16] Там же. С. 293.

[17] Hufeland G. Neue Darstellung der Rechtslehre vom Besitz. - Giessen: bei Georg Friedrich Tasche, 1815. SS. 8 – 9.

[18] См.: Hölder E. Über objectives und subjektives Recht. – Leipzig: A. Deichertsche Verlagsbuchhdlg. Nachf. (G. Böhme), 1893. SS. 18 – 19.

[19] Эдуард Гельдер отмечал в свое время, что под правовым отношением в широком смысле нужно понимать любое отношение, сущность которого определяется тем юридическим значением, которое ему придается правом (см.: Hölder E. Указ. соч. S. 20). В данном случае нет возможности говорить о правовом отношении именно потому, что правовая неопределенность материального объекта общественного отношения не позволяет установить, какое же юридическое значение такое отношение должно иметь.

[20] В современной теории экономического анализа одно из руководящих положений состоит в том, что у каждого блага есть заменители (субституты), применение которых обусловлено необходимостью (потребностью, нуждой), а спрос на некоторое благо – это перечень, демонстрирующий соотношение между ценой и величиной спроса (см.: Хейне Пол. Экономический образ мышления. – Пер. с англ. М.: Издательство «Каталаксия», 1997. С. 37 – 62). Видимо, в рассматриваемой ситуации экономическая потребность указанной замкнутой группы заинтересованных лиц, расценивающих право в качестве недоступного по цене социального блага, находит для него менее дорогостоящий и более доступный субститут.

[21] Тарановский Ф. В. Энциклопедия права. 3-е изд. – СПб.: Издательство «Лань», 2001. С. 496.

[22] Подобные рефлексии частного и публичного права в области локально-социальных норм представляют интерес также и в том плане, что имеют определенное прогностическое значение.

[23] См., например: Eggertsson T. Economic Behavior and Institutions. - Cambridge: Cambridge University Press, 1990; Libecap G.D. Contracting for Property Rights. – Cambridge: Cambridge: Cambridge University Press, 1989; Palmer R.C. The Origin of Property in England // Law and History Review. 1985. № 3, pp. 1 – 50; Umbeck J.R. A Theory of Property Rights with Applications to the California Gold Rush. – Ames: Iowa State University Press, 1981. Некоторые из работ этого направления опубликованы в русском переводе: Бьюкенен Дж., Таллок Г. Расчет согласия. Логические основания конституционной демократии. – В кн.: Бьюкенен Дж. Сочинения. - М.: Таурус Альфа, 1997. С. 31 – 206; Ролз Дж. Теория справедливости. – Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1995. Подробную библиографию, относящуюся к данному вопросу, см.: Олейник А. Н. Институциональная экономика: Учебное пособие. – М.: ИНФРА-М, 2000; Капелюшников Р. И. Экономическая теория прав собственности (методология, основные понятия, круг проблем) / Отв. ред. д.э.н., проф. Кузнецов В. Н. – М.: ИМЭМО РАН, 1990.

[24] См.: Райкер У., Сенед И. Политическое объяснение происхождения прав собственности: воздушные коридоры аэропортов // Экономический вестник (ЭКОВЕСТ). 2001. № 3. С. 432 – 433. Первая публикация: Riker W. H., Sened I. A Politiсal Theory of the Origin of Property Rights: Airport Slots // American Journal of Political Science 35, November 1991, pp. 951 – 969.

[25] Райкер У., Сенед И. Указ. соч. С. 429.

[26] См.: Локк Дж. Два трактата о правлении. – Соч.: В 3 т. – М.: Мысль, 1988. Т. 3. С. 338.

[27] Нужно отметить, что в этом последнем отношении критика не вполне справедлива. Локк как раз достаточно последовательно отличал политическую власть от иных видов социальной власти и признавал за нею самостоятельную функцию: «…Будет уместно дать определение того, что я считаю политической властью, с тем, чтобы власть должностного лица над частным можно было отличить от власти отца над своими детьми, от власти хозяина над своими слугами, от власти мужа над своей женой и от власти господина над своим рабом… Итак, политической властью я считаю право создавать законы…, и применять силы сообщества для исполнения этих законов…» (См.: Локк Дж. Указ. соч. С. 263).

[28] См.: Demsetz H. The Exchange and Enforcement of Property Rights // Journal of Law and Economics. 1964. № 7, pp. 11 – 26; Demsetz H. Toward a Theory of Property Rights // American Economic Rewiew. 1967, v. 57, №2, pp. 347 – 359.

[29] Demsetz H. Economic, Legal and Political Dimensions of Competition. – Amsterdam: North Holland, 1982, p. 7.

[30] Это утверждение нельзя, однако, абсолютизировать и механистически распространять на иные правовые ситуации за пределами очерченной сферы. Так, в литературе последнего времени поставлен вопрос о правах на буровые скважины. Отмечается, что буровые скважины представляют собой сложные инженерные сооружения, неразрывно связанные с землей и участками недр, т.е. недвижимое имущество. Они служат исключительно для использования определенного участка недр путем добычи полезных ископаемых, предназначены для обслуживания этого участка, имеют с ним общее хозяйственное назначение и потому в соответствии со ст. 135 ГК РФ их следует признавать принадлежностями главной вещи (участка недр). В силу ст. 12 Закона «О недрах» недра могут находиться только в государственной собственности. Отсюда делается вывод, что и эксплуатационные буровые скважины, как и иное горное оборудование, следует принавать находящимися в государственной собственности, а недропользователю следует предоставить лишь право самостоятельно распоряжаться данным имуществом, однако без права его отчуждения (см.: Цыганов В. Г., Емельянов А.С., Матвеев Т. Г. К вопросу о правах на буровые скважины // Правовое регулирование рынка недвижимости. 2001. № 1 (6)). В данном случае предпринята попытка распространить правовой режим исходного ресурса (недр и участков недр) на объекты совершенно иной природы – искусственные инженерные сооружения, представляющие собой операционный базис недропользователя. Ограниченным ресурсом здесь является участок недр, в отношении которого у обладателя лицензии существует право добывать полезные ископаемые. Именно на участок недр и распространяются качественные параметры и правовой режим исходного ресурса, но никак не на инженерные сооружения на этом участке. Если же строить анализ с точки зрения соотношения главной вещи и принадлежностей, то тогда окаазалось бы, что режим недр следует распространить и на вполне движимое имущество, обслуживающее тот или иной участок недр (например, железнодорожный или автомобильный технологический транспорт). Понятно, что это невозможно. Для сравнения: следуя этой логике, нужно было бы признать, что на самолеты, пользующиеся описанными выше воздушными коридорами, распространяется право собственности государства – владельца соответствующего воздушного пространства.

[31] Возможны и комбинированные варианты решения данной проблемы, как это можно видеть, например, в Федеральном законе от 7 мая 2001 г. «О территориях традиционного природопользования коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации».

[32] См.: Böhlau H. Rechtssubjekt und Personenrolle. Rostock: Universitäts-Buchdruckerei von Adlers Erben, 1871. S. 5 – 6.

[33] См., например: Ровный В.В. Проблемы объекта в гражданском праве: Учеб. пособие для вузов / Под ред. А.И. Хаснутдинова; Иркутский гос. ун-т. – Иркутск, 1998; Зинченко С.А., Лапач В.А., Шапсугов Д.Ю. Проблемы объектов гражданских прав.- Ростов-на-Дону: Издательство СКАГС, 2001.

[34]См.: Сенчищев В. И. Объект гражданского правоотношения. - В кн.: Актуальные вопросы гражданского права. /Под ред. М. И. Брагинского.- М.: Статут. 1998. С. 140 - 153.

[35] Нельзя, однако, забывать, что правовое значение (и назначение) вещи во многом предопределено именно ее материальными свойствами (физическими, химическими и пр.). Так, к примеру, при установлении правового режима имущества организаций (основные средства, средства в обороте, нематериальные активы) законодатель, применяя соответствующую классификацию, в основу таковой положил свойства и характеристики такого имущества, способные удовлетворять те или иные общественные потребности.

[36] Суворов Н. С. Об юридических лицах по римскому праву. – М.: «Статут», 2000. С. 114 – 115.

 

4.1. Дискретность объектов гражданских прав

В принципе базовая категория объектов гражданских прав должна охватывать все объекты, по поводу которых возникают или могут возникать правовые отношения, входящие в предмет гражданского права. Обычно содержание такого предельно общего понятия раскрывают через категории материальных и духовных благ. Против такой характеристики принципиальных возражений нет. Ведь содержательно «благо» есть то, что дает достаток, благополучие, удовлетворяет потребности.[1] Проблема состоит лишь в том, что в юридическом лексиконе вряд ли корректно употребление слов «материальный» и «духовный» применительно к определению базового понятия объекта гражданских прав. Для права не столь важно, появляется ли соответствующий объект в результате материально-практической или же духовной деятельности человека, сколько то, в какой мере этому продукту присущи товарные характеристики, или же этот продукт вообще не имеет «товарной маски». Исходя из этого критерия вполне материальные объекты внешнего мира могут и не являться материальными благами как объектами гражданских прав и, наоборот, нематериальные блага могут приобретать товарную форму, становясь имуществом. Поэтому, на наш взгляд, базовая характеристика объектов гражданских прав должна строиться исходя из того, что таковыми являются имущественные и неимущественные блага.

Как отмечено выше, важным является поиск таких общих, универсальных свойств объектов любого рода, которые позволили бы приблизиться к единому для них определению. Как нам представляется, речь могла бы идти о следующих общих свойствах (признаках) объектов: дискретности, юридической привязке и системности. Рассмотрим их подробнее.

Общим и внешне наиболее характерным для всех объектов гражданских прав признаком является их дискретность (от лат. diskretus - разделенный, прерывистый), т.е. их качественная, а также физическая и/или учетная определенность и обособленность от всех других объектов. Этот признак является универсальным и проявляется он как на отдельных видах объектов гражданских прав (правовых абстракциях), так и на эмпирическом уровне. Пространственное обособление объектов представляет собой лишь частный, хотя и наиболее распространенный случай дискретности, характеризующий по преимуществу вещи. Но во многих случаях одного лишь пространственного обособления недостаточно, требуется еще и обособление объекта с помощью тех или иных приемов и способов качественного анализа и/или учета применительно к определенной предметной области. Так, не вызывает сомнения, что в отношениях по поставке потребителям произведенной тепловой энергии в каждый данный момент времени в системе трубопровода содержится пространственно ограниченная горячая вода или пар, масса которых может быть исчислена. Однако для применения в гражданском обороте (например, для расчетов с потребителями) этих данных недостаточно, и требуется специальный, с помощью особых приборов, учет произведенной и потребленной тепловой энергии с использованием параметров температуры, давления, энтальпии, массы воды и пара, тепловой энергии и времени. Только при соблюдении названных условий возможно отнесение названной физической субстанции к вещам в смысле гражданского права, а более общо - к объектам данной правовой отрасли. Еще более настоятельной является необходимость специального учета для характеристики безналичных денег и бездокументарных ценных бумаг. Такими специальными способами учета являются банковский счет (для денежных средств), лицевой счет владельца ценных бумаг в системе ведения реестра и счет депо при депозитарном хранении ценных бумаг. Но такое понимание дискретности, допустимое применительно к имущественной группе объектов гражданских прав, оказывается недостаточным или даже невозможным при переходе к объектам исключительных прав. Так, дискретность произведений авторского права не может базироваться на поиске каких-либо пространственных границ этих идеальных объектов духовного производства либо на наличии каких-то учетных процедур; она опирается в большей степени на внешнюю форму выражения, которая в подсистеме авторского права приобретает характеристику качественного показателя. Ведь одно из наиболее серьезных нарушений субъективного авторского права – плагиат – как раз и состоит в присвоении формы как качества. В области объектов промышленной собственности дискретность задается отнюдь не формой объекта, а содержательными его характеристиками[2] и регистрационно-учетными процедурами. Однако даже в сфере объектов имущественной группы не существует кристальной чистоты и ясности в определении того, каким образом в каждом отдельном случае очерчиваются юридические границы того или иного объекта.

В одной из своих работ Дернбург сопоставлял понимание вещей по римскому и по германскому праву, отмечая, что римское правовое учение рассматривало в качестве вещей лишь телесные, заключенные в определенные границы и тем самым индивидуализированные объекты внешнего мира, например, целостные от природы движимые предметы или же искусственным образом ограниченные земельные участки. Напротив, в германском праве вещи представляются экономическими благами, которые участвуют в гражданском оброте в качестве самостоятельных и целостных объектов. В этой правовой системе телесные предметы в пространственно замкнутом объеме не только не являются единственно возможными, но не рассматриваются даже в качестве основной разновидности вещей. Прежде всего в качестве цельной вещи воспринимается недвижимое имущество, даже если оно состоит из нескольких расположенных отдельно друг от друга земельных участков; оно пребывает в этом качестве с привязанными к нему субъективными вещными правами и обязанностями. В равной степени как вещи понимаются и иные правомочия, например право пользования недрами. Даже требования в широком смысле представляются вещами. Это относится прежде всего к ценным бумагам, то есть правам требования, предназначенным для обращения и соединенным с долговыми свидетельствами, в которых они выражены[3]. Нужно отметить, что эти свои доводы Г. Дернбург формулировал в 1881 году, то есть еще до принятия в 1896 году Германского гражданского уложения (ГГУ). После введения ГГУ в действие возможность расширительного толкования понятия «вещь», казалось бы, отпала, ибо § 90 этого закона считает непременным атрибутивом вещи ее телесность (материальность): вещью в правовом смысле признаются лишь телесные предметы. И через 100 лет после принятия ГГУ немецкие суды не отступают от прямого и однозначного понимания данной нормы.

Показательно в этом отношении дело, рассмотренное судом германской Федеральной земли Баден-Вюртемберг (г.Констанц) по иску предпринимателя, понесшего убытки вследствие уничтожения в памяти принадлежащего ему компьютера коммерческой информации, собранной за несколько предшествующих недель. Потеря информации была вызвана тем, что при проведении на соседнем земельном участке строительных работ ковшом экскаватора был порван кабель, по которому поступала электрическая энергия к компьютеру истца. Отказывая в иске к энергоснабжающей организации и строительному подрядчику о возмещении убытков, суд в решении от 10 мая 1996 г. указал, что перерыв в энергоснабжении не причинил ущерба имуществу истца. Утерянная информация не является собственностью истца в смысле части 1 § 823 и § 90 ГГУ. «Вещами», указал суд, могут быть лишь телесные предметы в одном из трех возможных агрегатных состояний (твердом, жидком, газообразном). Электронная же информация, независимо от места ее фиксации (в рабочей памяти компьютера, на дискете или компакт-диске) состоит из последовательности электрических напряжений и поэтому не охватывается понятием вещи (в смысле вещного права). На информацию не может возникнуть право собственности, в отличие от материальных носителей информации, в которых она нуждается ввиду нематериальной ее природы. Подобной вещно-правовой квалификации не противоречит и то обстоятельство, что в обязательственном праве программы для ЭВМ рассматриваются как вещи, то есть как предмет договоров купли-продажи, гарантийных обязательств или же как «товары» в смысле законодательства о товарных знаках. Понятие вещи в законе определено однозначно, расширительное его толкование невозможно. Для включения компьютерной информации в объем понятия вещи требуется решение законодателя. Далее суд пояснил, однако, что даже если утраченная информация и рассматривалась бы как вещь, это в принципе ничего бы не меняло. Ведь вначале ущерб был причинен собственности энергоснабжающей организации, то есть электрическому кабелю. Ущерб же, о возмещении которого просит истец, возник лишь как вторичный, обусловленный повреждением кабеля, и нести ответственности за него ответчики не должны. Поясняя свою позицию, суд указал, что ущерб истца, даже если бы таковой и имел бы место, адекватно обусловлен порывом кабеля, однако предусмотренная частью 1 § 823 ГГУ ответственность за противоправное повреждение кабеля установлена не в пользу истца[4]. Завершая мотивировочную часть решения, суд сделал весьма любопытное замечание. Даже если допустить, что соответчики виновны, то их вина в причинении вреда значительно меньше, чем собственная вина истца. Судебная коллегия выразила свое мнение по этому поводу таким образом: коммерческое предприятие, деятельность которого в значительной мере зависит от работоспособности компьютера и возможности доступа к накопленной информации, должно регулярно (ежедневно, а при необходимости и чаще) принимать меры к гарантированному сохранению информации, например, с помощью устройств бесперебойного питания, поскольку нельзя исключить возможности перерывов в поступлении электроэнергии или же вмешательства со стороны третьих лиц. Кто не проявляет должной осмотрительности в своих же собственных интересах, тот действует с грубой неосторожностью и должен самостоятельно нести риск утраты информации. Возможная вина соответчиков не имеет при таких обстоятельствах решающего значения; истец более других виновен в происшедшем с ним[5].

Тезис о материальности понимания вещей в германском праве со ссылкой на § 90 ГГУ отстаивается и в современных исследованиях этого вопроса[6]. Толкование данной нормы вроде бы и не дает никаких оснований сомневаться в этом почти аксиоматическом положении. Но в то же время следует обратить внимание на то, что даже в рамках весьма лаконичной формулы § 90 ГГУ вещь определяется не просто как телесный феномен, а как телесный предмет. Между вещью и предметом устанавливаются таким образом видо-родовые отношения, предмет представляет род, вещь – вид. И поскольку вещи – это телесные предметы, то для образования родового понятия требуется как минимум еще один вид объектов, которым по антитезе следует считать бестелесные предметы (не-вещи). Из чего же Г. Дернбург (и не он один) черпал свою убежденность в возможности широкого понимания вещей, возможности охвата понятием вещи и нетелесных объектов? Одним из оснований для такого подхода может являться логическая субституция, замещение смысловых и функциональных характеристик «вещей» понятием более высокого уровня – понятием «предмета»[7].

Но ведь очевидно, что искусственное приравнивание невещных имущественных благ к вещам не только не решает проблему, а еще более ее запутывает. Дело в том, что понятие дискретности вещи, равно как и понятие дискретности объектов гражданских прав в целом является достаточно сложным и требующим специального анализа.

Предложенный выше признак дискретности (отдельности, обособленности) объектов субъективных гражданских прав не может быть правильно понят вне связи с фундаментальной общефилософской проблемой соотношения понятий вещи, предмета, объекта и тела.

Сложившееся в русском языке словоупотребление позволяет рассматривать слова «вещь», «предмет» и «объект»[8] как лексические синонимы, которые заменяются друг другом лишь из стилистических соображений. Традиционное понимание вещи может быть представлено совокупностью следующих утверждений:

1. Вещь – это то, что занимает определенный объем в пространстве.

2. Разные вещи – это вещи, занимающие в каждый данный момент времени разные объемы в пространстве.

3. Одна и та же вещь – это то, что занимает один и тот же объем в каждый данный момент времени.

В рамках такого традиционного понимания, распространенного не только в обыденном сознании, но и в философии, вещи рассматриваются как тела, к которым применяется закон Лейбница: две вещи тождественны, если все их свойства общие. Вещи в большинстве случаев выделяются из внешнего мира с помощью чувств, среди которых наибольшее значение имеют зрение и осязание. Видеть что-либо или осязать что-либо можно лишь, если объект, о котором идет речь, обладает телесностью. Таким образом, отдельность, индивидуальность вещей, их предметность как способность восприниматься органами чувств человека вначале приводит к представлению о телесности вещей как непременном их признаке. Рассматривая такое традиционное понимание вещей, А. И. Уемов отметил, что со временем объем, занимаемый вещью в пространстве, меняется как по своей величине, так и по положению относительно других объемов. Но это изменение непрерывно. Бесконечно малому изменению времени соответствует бесконечно малое изменение пространства. Вещь не может исчезнуть в одном месте пространства и появиться в другом, так же как она не может исчезнуть в один из моментов времени и вновь появиться в другой. Одна и та же вещь может перейти из одной пространственно-временной области в другую, лишь заняв последовательно все моменты времени, которые их отделяют, и какой-либо из непрерывных рядов частей пространства, который может их соединить. Именно эта непрерывность и обеспечивает, согласно обычному представлению, единство вещи. Разрыв, временной или пространственный, или тот и другой вместе, этой непрерывности разрушает единство вещи. То, что ликвидируется в одном месте пространства и появляется в другом или, исчезнув в прошлом, появляется в будущем, А. И. Уемов называет не одной и той же вещью, но двумя разными, хотя, может быть, и очень похожими друг на друга. Это предполагает некоторую аналогию между пространством и временем, хотя данная аналогия далеко не полная, так как пространство здесь играет решающую, а время – лишь второстепенную роль. Так, например, части одной и той же вещи отделяются друг от друга только по отношению к пространству, но нельзя выделить часть предмета, существующую до данного момента и часть, существующую после него. По мнению А.И. Уемова, традиционное отождествление всякой вещи с телом приводит к ряду серьезных трудностей и парадоксов, которые малозаметны, когда противоречие между принципом отождествления тел и принципом Лейбница сглаживается, но они становятся совершенно очевидными, когда указанное противоречие выдвигается на первый план. Уместно в данной связи А.И. Уемов ссылается на сформулированный Т. Гоббсом так называемый «парадокс корабля Тезея». Суть его такова. Греческий царь Тезей отправился в длительное плавание на корабле, который в море постепенно дряхлел и ветшал, так что мореплаватели вынуждены были время от времени заменять старые доски в корпусе корабля новыми. Настал такой момент, когда в корабле не осталось ни одной прежней доски. И вот возникает вопрос: какой же корабль вернулся в порт, старый или новый? Отвечая на этот вопрос, А.И. Уемов полагает, что решение зависит от скорости преобразования, то есть, если менять доски постепенно одну за одной, то корабль остается тем же самым. Но если заменить их все сразу? Трудности чисто пространственного подхода к вещи Уемов иллюстрирует иным парадоксом: останется ли вещь той же самой, если последовательно изменить все свойства, отличающие ее от других вещей[9]. К парадоксу корабля можно сделать одно допущение. Предположим, некто аккуратно подобрал все старые и выброшенные доски из корпуса корабля и скрепил их в прежнем порядке. Возникнет корабль, в точности повторяющий пространственные контуры судна. Но вместе с тем возникнет и вопрос: какой же из этих кораблей и есть корабль Тезея? Что же есть оригинал: старый «старый» корабль или же новый «старый» корабль? Представляется, что при таком допущении предложенный А.И. Уемовым критерий темпа преобразований не может быть использован и в таком случае разрешить парадокс с привлечением скорости изменения пространственных характеристик вообще невозможно. Разрешению этого крайне важного парадокса посвящена значительная часть главы 4 интересного коллективного труда по философии науки и техники, написанного В.С.Степиным, В. Г. Гороховым и М.А. Розовым[10]. Ученые – философы констатируют вначале, что очень многие явления вокруг нас похожи на корабль Тезея. Например, что такое Московский университет? Это, конечно, студенты, но они полностью меняются с периодичностью в пять лет, а Московский университет остается Московским университетом. Это преподаватели, но и они меняются, хотя и не с такой строгой периодичностью. Может, следует указать на конкретное здание и сказать: "Вот Московский университет!" Мы, однако, прекрасно знаем, что университет может переехать в новое здание и остаться тем же самым университетом. Что же такое университет? Мы не способны связать его с каким-то конкретным материалом, с каким-нибудь веществом. Если вдуматься, - это очень загадочное образование. Однако наука уже давно изучает явления, обладающие похожими загадочными свойствами, - это волны. Уже Леонардо да Винчи обращает внимание на один факт, который, по-видимому, его впечатляет. "Многочисленны случаи, - пишет он, - когда волна бежит от места своего возникновения, а вода не двигается с места, - наподобие волн, образуемых в мае на нивах течением ветров: волны кажутся бегущими по полю, между тем нивы со своего места не сходят". И действительно, представьте себе одиночную волну, бегущую по поверхности водоема: ее нельзя идентифицировать с какой-то частью воды, она захватывает в сферу своего влияния все новые частицы и проходит дальше. Образно выражаясь, волну нельзя зачерпнуть ведром. Ну разве не похожа она этим своим качеством на корабль Тезея или на университет? Ввиду того, что в науке уже давно делаются попытки, сознательные или стихийные, обобщить физическое понятие волны, имея в виду указанные ее особенности, и рассмотреть с этой точки зрения явления, далеко выходящие за пределы физики, В.С. Степин, В.Г. Горохов и М.А. Розов предлагают называть все явления подобного рода куматоидами (от греческого kuma - волна). Специфическая особенность куматоидов - их относительное безразличие к материалу, их способность как бы "плыть" или "скользить" по материалу подобно волне. Этим куматоиды отличаются от обычных вещей, которые мы привыкли идентифицировать с кусками вещества. Если вернуться к кораблю Тезея и к той проблеме, которая мучила уже древних греков, то можно сказать, что как куматоид корабль остается одним и тем же, но как тело, как кусок вещества он меняется и становится другим кораблем. К числу куматоидов можно отнести огромное количество, вообще говоря, разнородных явлений, от волн на воде до живых организмов. Авторов в первую очередь интересуют явления социальные, а они все проявляют явные признаки куматоидов. Московский университет, как, впрочем, и любой другой, ничем в этом плане не отличается от корабля Тезея, т.е. тоже представляет собой куматоид. Но ведь наука в свою очередь очень похожа на университет. Действительно, разве ее можно связать с каким-то фиксированным материалом? Здесь все меняется: люди, здания институтов, оборудование лабораторий. Но ведь и любая человеческая деятельность может быть рассмотрена с этой точки зрения. В нашей социальной жизни мы буквально окружены куматоидами, мы представляем собой тот материал, на котором они живут, они выступают от нашего имени, они делают нас людьми. Рассмотрим, например, такой объект, как слово, для простоты какое-нибудь существительное нашего языка: дом, дерево, ананас. Слово можно произнести вслух, можно записать на бумаге, можно вырезать на камне. В каждом из этих случаев возможно, да и практически реализуется в принципе бесконечное количество вариантов. Иначе говоря, материал слова все время меняется. Но непрерывно меняются и те предметы, которые слово обозначает. В городе каждый дом вы можете назвать "домом", в лесу каждое дерево "деревом". Ананас покупают и съедают, но вновь купленный ананас - это тоже "ананас". Конечно, как и волна, куматоид достаточно избирателен и живет только в определенной среде. Океанские волны не распространяются в глубь континента, слово "ананас" не обозначает дом или горную породу. Сделаем теперь еще один шаг, важный для понимания того, что такое куматоид. Корабль Тезея остается тем же самым кораблем при полной замене образующих его деталей только потому, что сохраняется форма этих деталей, их связи и взаимное расположение. Иными словами, куматоид - это не просто поток материала, мы должны еще показать, что в этом потоке что-то остается неизменным, показать наличие некоторых инвариантов. Московский университет, например, меняет своих студентов и преподавателей, может переехать в новое помещение, но он остается Московским университетом, пока сохраняются его функции, пока и студенты, и преподаватели, и обслуживающий персонал выполняют предписанные им обязанности, пока живут традиции Московского университета. Можно сказать, что университет - это не здания и не люди, а множество программ, в рамках которых все это функционирует. Из сказанного следует, что любой куматоид можно рассматривать как некоторое устройство памяти, в которой зафиксированы указанные выше инварианты. Так, например, корабль Тезея будет существовать как куматоид только в том случае, если его перестраивать постепенно. Дело в том, что в условиях, когда мы вынимаем только одну доску, все остальные "помнят" ее размеры, форму и положение. Но вынув сразу много досок, мы можем разрушить "память", и куматоид перестанет существовать. Конечно, можно форму и расположение деталей зафиксировать с помощью чертежей, но это просто означает, что мы одно устройство памяти заменили другим.

Суть рассуждений названных исследователей состоит, следовательно, в том, что предлагаемое ими понятие куматоида раскрывается через некие инварианты программ, остающихся тождественными сами себе при любом потоке материала, в том числе и при самом радикальном изменении пространственных характеристик объектов. Однако что представляют собой те самые программы, которые скрепляют, цементируют основные характеристики объектов? Видимо, если они, эти программы и существуют, они должны иметь общее объяснение и одну природу, к ним следует применять один и тот же понятийно-категориальный аппарат, хотя институциональное их строение может быть различным[11].

В своей статье «Вещи и их место в теориях» Уиллард Ван Орман Куайн, также обратившись к «парадоксу корабля Тезея», писал, что большая часть наших общих терминов обретает индивидов благодаря непрерывности рассмотрения, поскольку непрерывность близка каузальным связям. Но даже эффективные термины, опирающиеся на непрерывность, часто разветвляются в своей индивидуализации, как корабль Тезея, с одной стороны, и его постепенно исчезающая первоначальная субстанция, с другой. Непрерывность сохраняется в обоих направлениях. Все это, как полагает Куайан, должно быть ясно и без помощи широкого понятия физического объекта, однако это понятие доводит дело до конца. Оно показывает, насколько бессмысленно, изолируясь от контекста, спрашивать, являются ли некоторый вчерашний и некоторый сегодняшний образы образами одной и той же вещи. Они могут быть или могут не быть образами одного и того же тела, однако они безусловно являются образами одной и той же вещи, одного и того же физического объекта, ибо содержание любой части пространства-времени, сколь бы разбросанной в пространстве и времени она ни была, считается физическим объектом. В своей попытке реконструировать физические объекты как пространственно-временные области Куайан наталкивается на противоречие: он обнаруживает, что в таком случае мы должны были бы расширить наш универсум, включив в него пустые области, и тем самым пришли бы к бессодержательности непрерывной системы координат. Тем не менее, он верно замечает, что это изменение онтологии, устранение физических объектов в пользу чистого пространства-времени оказывается чем-то большим, чем просто теоретической конструкцией. Элементарные частицы становятся опасно неустойчивыми по мере прогресса физики. Возникают серьезные сомнения в индивидуальности частицы, причем не только в потоке времени, но даже в отдельный момент[12]. Следует подчеркнуть, что данный аспект применительно к анализу понятия вещи значительно раньше был рассмотрен А. И. Уемовым, который, отталкиваясь от данных квантовой механики, пришел к выводу о том, что если частицы тождественны по своим свойствам, то различное положение в пространстве не может служить основанием для их различения. Вообще их нельзя различить. Следовательно, они представляют собой одну и ту же частицу, находящуюся в различных частях пространства. Диалектический материализм считает, что материя не тождественна пространству. Оно не является единственным или даже самым важным свойством материи. Материя представляет собой бесчисленное многообразие различных качеств. Пространство –лишь одно из них, хотя и принадлежит к числу самых общих качеств, называемых формами существования материи. Другой формой существования является время. Пространство и время всегда выступают вместе, что дает основание современной физике объединять их в едином понятии пространственно-временного континуума. Но поскольку материя не сводится к пространству, выделять различные части материи можно не только по пространственному признаку, но и по времени, и по движению, и по любым другим из бесчисленного многообразия различных качеств материи. Из этих посылок А. И. Уемов делает вывод о том, что граница между вещами может быть не только пространственно-количественной, но и качественной, причем при более широком понимании вещей преимущественное значение приобретают качественные границы между ними. Во многих случаях качественные границы тесно связаны с пространственными, однако часто даже в повседневной жизни такого совпадения нет, качественные границы могут отсутствовать там, где есть пространственные[13]. Вместе с тем качественно различные вещи могут совсем не иметь пространственной границы (например, в одной и той же области пространства находятся электромагнитные и гравитационные поля, качественно отличающиеся друг от друга и представляющие собой объективно различные вещи). Изменение качественной границы в процессе развития превращает одну вещь в другую, независимо от сохранения или изменения пространственных характеристик. Сущность качественного понимания вещи А.И. Уемов выражает в следующих определениях:

Вещь – это система качеств.

Различные вещи – это различные системы качеств.

Одна и та же вещь – это одна и та же система качеств.

То, что считается одной и той же пространственно понимаемой вещью, оказывается различными вещами при их качественном понимании. Но тождественность вещи сохраняется и при нарушении пространственно-временной непрерывности. Вещь может исчезнуть в одном месте пространства и появиться в другом или, исчезнув в один момент времени, появиться в другой. Мы должны считать ее той же самой вещью, если это будет та же самая система качеств. Завершая свой анализ, А.И. Уемов писал, что только при качественном подходе вещь можно понять как нечто большее, чем простая сумма частей. Применительно к такому пониманию необходимо видоизменить формулировку принципа Лейбница, несколько ослабив ее. Для определения тождественности тел нет необходимости проверять совпадение всех их точек. Для этого достаточно определить тождественность пространственных границ. Если всякий раз, пересекая границу одного из них, мы тем самым пересекаем и границу другого, то тела тождественны друг другу. Соответственно этому, при качественном понимании достаточно выяснить совпадение качественных границ. Отсюда вытекает следующая формулировка: две вещи тождественны, если любое изменение качества, преобразующее одну из них, преобразует и другую. Качественное понимание вещи находится в полном соответствии с тем, как понимается предмет в логике и в грамматике. Конечно, пространственные характеристики наиболее наглядны, они скорее всего «бросаются в глаза». Поэтому первоначальные значения слов «вещь» и «предмет», действительно, прежде всего пространственны, так же, как и значения многих других слов. Однако философский анализ должен оперировать прежде всего не теми значениями слов, которые были основными в прошлом, а теми которые становятся все более употребительными в процессе развития языка [14].

Приведенные общие соображения о сущности вещей (объектов, предметов) могут быть приняты нами в качестве методологической основы для уточнения понимания интересующей нас области объектов гражданских прав и такого их признака, как дискретность. Можно утверждать, что дискретность объектов субъективных прав представляет собой «сквозной» их признак, дифференцирующий их на всех «этажах» правовой пирамиды, от правовой системы в целом до отдельно взятой нормы, однако стратификация права самым непосредственным образом влияет на конкретные проявления этого признака.

Вначале необходимо отметить, что именно и только качественный подход к понятию предмета позволяет провести исходное базовое разграничение фундаментальных юридических категорий субъекта права, субъективного права и объектов этого права. Все объекты субъективных гражданских прав обладают одним общим для них качеством – способностью удовлетворять материальные, духовные и социальные потребности субъектов – носителей соответствующего права. Если какой-либо феномен внешнего мира не обладает соответствующим качеством либо такое качество утрачивает, он, не переставая быть явлением действительности, не становится либо прекращает быть объектом субъективного права. Вся область объектов гражданских прав представляет собой с этой точки зрения правовой континуум, характеризуемый одним и тем же указанным выше качеством. С методологических позиций весь объектный правовой континуум может быть представлен как единый предмет, названное общее качество которого не повторяется более ни в какой иной правовой категории сколь угодно высокого порядка. Свойство такого единого предмета удовлетворять социальные и индивидуальные потребности носителей субъективных прав и обеспечивает качественное отграничение объектов субъективных прав от всех остальных явлений права. Дальнейший анализ показывает, что в качестве континуума объекты прав в их совокупности обладают дискретностью лишь по отношению ко всей остальной социальной (в том числе и правовой) реальности. Установление этой качественной границы есть обязательная предпосылка включения объектов прав как целого в систему частного права как элемента данной системы, каждый из прочих элементов которой также имеет свою качественную определенность. В любых иных отношениях объектная непрерывность прекращается, континуум распадается на отдельные качественно однородные и взаимосвязанные элементы (блоки объектов), которые и образуют собственно систему объектов гражданских прав: имущество, работы и услуги, информацию, результаты интеллектуальной деятельности, нематериальные блага. Определенность качества каждого из этих элементов системы в свою очередь позволяет говорить о дискретности и относительной обособленности элементов, однако свойства, отделяющие один элемент от другого, не представляют собой центробежных сил, которые способны были бы вывести тот или иной элемент за рамки системы. Более того, анализируемые нами части системы объектов гражданских прав правильнее рассматривать даже не в качестве элементов (простейших самостоятельных частей), а в качестве подсистем, обладающих собственной качественной определенностью (дискретностью) по отношению к иным аналогичным подсистемам и сообщающих такую же определенность входящим в подсистему элементам. Так, дискретность, например, денег, предопределена качественной спецификой «имущественной» подсистемы, что позволяет достаточно надежно дифференцировать деньги от элементов любых иных подсистем. Только в отношении вещей в чистом виде как материальных феноменов внешнего мира признак дискретности может заключаться в пространственно-количественных параметрах. Но, признавая это очевидное обстоятельство, мы, тем не менее, не можем распространить на объекты гражданских прав высказанное А.И. Уемовым положение о том, что качественных границ может и не быть, если есть пространственные. Это положение, верное само по себе применительно к некоторым материальным телам, не может считаться исчерпывающе адекватным природе любого объекта гражданских прав, поскольку каждый из них в своем правовом существовании и функционировании неизбежно в снятом виде должен отражать общее универсальное для любого объекта свойство: удовлетворять социальные и индивидуальные потребности носителей субъективных прав. Выполнять же это свое социально-экономическое и правовое предназначение только за счет пространственных границ, не обладая дискретностью качества, объекты гражданских прав не могут.



[1] См.: Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., Изд-во "Советская энциклопедия". 1998. С. 48.

[2] Это относится и к таким объектам исключительных прав, как промышленные образцы и товарные знаки, формообразующие признаки которых являются существенными

[3] См.: Dernburg H. Lehrbuch des Preussischen Privatrechts und der Privatrechtsnormen des Reichs. Erster Band. Dritte, neu bearbeitete Auflage. – Halle a. S.: Verlag der Buchhandlung des Waisenhauses, 1881. S. 125.

[4] Указанная норма определяет: Лицо, которое в нарушение закона намеренно или по неосторожности причинит ущерб жизни, здоровью, свободе, собственности или иному праву другого лица, обязано возместить вред потерпевшему. Ссылаясь на это положение, суд, по всей видимости, исходил из того, что оно применимо лишь к ответственности подрядчика перед собственником кабеля – энергоснабжающей организации, но не может быть распространено на требования истца. Что же касается возможности ответственности энергоснабжающей организации, то здесь следует исходить из указания части второй того же параграфа: Обязанность возместить причиненный вред несет и то лицо, которое нарушает положения закона, защищающего интересы другого лица. Однако, если из содержания закона следует, что вред может быть причинен и без вины, то ответственность возможна лишь при условии вины причинителя вреда.

[5] Дело № 1 S 292/95 суда Федеральной земли Баден-Вюртемберг (г. Констанц).

[6] Основные институты гражданского права зарубежных стран. Сравнительно-правовое исследование.- М.: Издательство НОРМА, 1999. С. 220. Для сравнения, Манфред Венкщтерн пишет: «Тепло, звук, свет, электричество и другие виды энергии, независимо от их физических свойств, не рассматриваются в ряду традиционных, физически осязаемых предметов и потому не регламентируются нормами вещного права. Аналогичное толкование применяется к благам общего пользования – воздуху и воде: до тех пор, пока они пространственно не обособлены, они не принадлежат к категории вещей в понимании вещного права». – Венкштерн М. Основы вещного права // Проблемы гражданского и предпринимательского права Германии. / Пер. с нем. – М.: Издательство БЕК, 2001. С. 164.

[7] Более подробно о понятии «предмета» см. в Главе 2 применительно к анализу понятия «имущество».

[8] Русское слово «предмет» представляет собой кальку с лат. «objectum». Оба слова в принципе выражают одну идею: противоположенности, противопоставленности некоего внешнего явления наблюдателю (ср. нем. Gegenstand – нечто, стоящее напротив). Дальнейшая философская интерпретация этих терминов как правило приводит к установлению корреляции между понятиями субъекта и объекта, фиксирующими исходные основания человеческой деятельности, связанные с процессами опредмечивания и распредмечивания объективной реальности.

[9] См.: Уемов А.И. Вещи, свойства и отношения. – М.: Издательство АН СССР, 1963. С. 5 – 17.

[10] См.: Степин В.С., Горохов В.Г., Розов М.А. Философия науки и техники. – М.: Гардарика, 1996.

[11]Предложение В.С. Степина и соавторов о введении в научный оборот понятия «куматоид» для объяснения природы сложных явлений физической и социальной реальности заставляет напомнить о выработанной известным польским логиком К. Айдукевичем позиции, названной им «радикальным конвенционализмом», в отличие от традиционного конвенционализма. Основной тезис традиционного конвенционализма, представителем которого является, например, Пуанкаре, заключается в том, что существуют проблемы, которые нельзя решить обращением к опыту, покуда не вводятся некоторые конвенции, и лишь затем эти конвенции вместе с данными опыта позволяют решить проблему. Суждения, из которых составляется это решение, не детерминированы опытными данными, но их принятие в определенной мере зависит от нашего к ним отношения, поскольку конвенции, которые участвуют в решении проблемы, мы можем изменять по нашему усмотрению и, следовательно, получать иные суждения. Базируясь на этой общей «конвенциональной» платформе, К. Айдукевич полагал, что не только некоторые, но все суждения, которые мы принимаем и которые образуют картину мира, не определяются однозначно данными опыта, но зависят от выбора понятийного аппарата, с помощью которого мы интерпретируем эти данные. При этом мы можем выбирать тот или иной понятийный аппарат, изменяя тем самым всю картину мира. Это означает, что в той мере, в какой кто–либо пользуется определенной понятийной структурой, данные опыта заставляют его признавать определенные суждения. Однако сами по себе эти данные не вынуждают к безоговорочному признанию этих суждений. Мы можем выбрать иной понятийный аппарат, на основании которого те же самые опытные данные не требуют признания этих суждений, ибо в новом понятийном аппарате эти суждения вообще не фигурируют. – См.: Айдукевич К. Картина мира и понятийный аппарат // Философия науки. Вып. 2: Гносеологические и методологические проблемы.— М.: Институт философии РАН, 1996. С. 231 – 253; см. также: Порус В. Н. «Радикальный конвенционализм К. Айдукевича» и его место в дискуссиях о научной рациональности // Философия науки. Вып. 2: Гносеологические и методологические проблемы.— М.: Институт философии РАН, 1996. С. [12] См.: Quine W.O. Things and Their Place in Theories. The Belknap Press of Harward University Press. Camb., Mass., 1981, pp. 1 – 23.

[13] Данное тезис А.И. Уемов иллюстрирует следующим примером. Один и тот же институт может быть расположен в разных местах города. Пространственный разрыв между зданиями не разрывает в этом случае институт как единую вещь, хотя и мешает его нормальному функционированию. Представляется, однако, что именно данный пример грешит несколько механистическим представлением о таком сложном социальном образовании как институт (неважно, научный или учебный) и наличие внешних границ (зданий) института не только не исключает, но и предполагает учет также и качественных характеристик (или программ функционирования) данного феномена. В этом отношении к истине гораздо ближе авторы «теории куматоида» с их трактовкой объекта под названием «Московский государственный университет».

[14] См.: Уемов А. И. Указ. соч. С. 15 – 33.

[1] См.: Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., Изд-во "Советская энциклопедия". 1998. С. 48.

 

4.2. Юридическая привязка как признак объектов гражданских прав

Вторым общим для всех объектов права признаком следует, на наш взгляд, считать нормативно гарантированную возможность правового закрепления их за субъектами гражданского права: физическими и юридическими лицами, Российской Федерацией, субъектами Российской Федерации, муниципальными образованиями. Этот признак, который удобно именовать «юридической привязкой», в применении к таким объектам, как вещи, позволяет отграничить природные объекты в их естественном состоянии от объектов в правовом смысле и обеспечивает регулирование переходов объектов из натурального состояния предметов в правовое состояние (статус) объектов субъективных прав (и наоборот - при утрате этой привязки). В массовом порядке юридическая привязка проявляется в статике имущественных отношений, чаще всего через абсолютные конструкции права собственности, а также производные вещные права (например, сервитуты, право пожизненного наследуемого владения земельным участком). В то же время, даже применительно к вещам юридическая привязка не может быть сведена лишь к завершенным вещно-правовым моделям. Известен ряд промежуточных юридических состояний, при которых, в отсутствие обязательственного отношения, наблюдается более или менее длительное правовое связывание с объектом лица, не имеющего вещного права на данный объект. При этом речь идет, конечно же, не только и не столько о владении (которое может быть и незаконным), сколько о юридически релевантном, допускаемом законом и влекущим правовые последствия обладании вещью (или, точнее, правоожидании), которое чаще всего сопряжено с фактическим владением, но может быть и отделено от него. Таким образом, в рамках исследуемого вопроса мы рассматриваем случаи так называемого фактического владения лишь в аспекте возможного проявления иного, правового состояния. По этому поводу Ф. К. Савиньи писал: «Все определения владения, как бы они друг от друга ни отличались словесно и содержательно, имеют между собою нечто общее, от чего должно отправляться любое исследование данного вопроса. Под владением вещью все представляют себе состояние, при котором возможно не только самому физически влиять на вещь, но и препятствовать любому стороннему влиянию. Так, мореход владеет своим кораблем, однако не владеет водой, по которой он плывет, хотя и тем и другим он пользуется для своих целей. Это состояние, именуемое фактическим владением, лежащее в основе всеобщего понимания владения, не является предметом законодательства, а понятие о нем не есть понятие юридическое; однако тут же обнаруживается его отношение к юридическому понятию, отчего и оно само становится предметом законодательства. Поскольку именно собственность представляет собой правовую возможность по своему усмотрению влиять на вещь, устраняя любое иное лицо от пользования вещью, то в фактическом владении заключается проявление собственности, оно является фактическим состоянием, которое соответствует собственности как состоянию правовому»[1]. Возражая пониманию владения как состояния фактического порядка, Р. Иеринг развивал свою теорию владения на основе так называемой «экстенсивной согласованности» (extensive Congruenz) собственности и владения, указывая, что возможные границы собственности очерчивают также возможность владения; владение и собственность идут параллельно друг другу. Это означает, что а) владение не может быть шире собственности: где нет собственности, там нет и владения; б) где собственность, там и владение. В отличие от Савиньи, Иеринг рассматривал владение как действительность собственности (Thatsächlichkeit des Eigentums), понимая под таковой нормальное внешнее правовое состояние вещи, при котором она выполняет свое экономическое предназначение служить человеку[2]. Воззрения Савиньи и Иеринга в известном смысле являются полярными по отношению друг к другу и, тем не менее, реальная жизнь многократно демонстрирует нам, что любое понимание владения (то ли как состояния фактического, то ли как состояния правового) неизбежно сталкивается с признанием того обстоятельства, что предмет (объект) владения и права собственности в принципе один и тот же. А это означает единство объектной предпосылки как для полного и завершенного субъективного права, так и для владения в его фактическом виде.

В своем капитальном труде «Собственность в гражданском праве» К. И. Скловский резонно заметил, что проблема владения в нашем праве не может быть, конечно, сведена к возникшей достаточно случайно и постоянно критикуемой «триаде правомочий», хотя по необходимости понятие владения и увязывается обычно именно с ней, несмотря на то, что при этом во многом утрачивается история и суть понятия, но ведь закон и не дает для этого другого повода[3]. Однако проблема состоит не только в том, что наш закон прямо связывает владение именно с правом собственности, но и в том, что наша правовая терминология объективно содержит меньшее число лексических инструментов для характеристики различных сторон, свойств, черт этого сложнейшего правового явления. Латинский язык предоставлял для этого больше возможностей. Римское право в терминах tenere, detinere, naturaliter possidere, posessio, in possesione esse, affectum possidendi, rei facti и др. раскрывает (в той, конечно, степени, в какой мы в XXI веке способны понять не столько грамматический строй, сколько все семантическое богатство латыни, содержание рассматриваемых смысловых парадигм) широчайший спектр проявлений владения, которые мы можем воспроизводить лишь в описательных (и потому заведомо неточных) конструкциях. В целях настоящего исследования мы рассматриваем владение лишь в достаточно узком смысле – как фактического и одновременно юридически релевантного состояния, не сводимого к одному лишь праву собственности и иным вещным правам (по систематике действующего ГК России). Рассматривая проблемы владения, Виндшейд указывал на то, что владение вещью означает удержание ее под своим фактическим господством независимо от наличия либо отсутствия какого-либо права. Владение, в котором не участвует сознание владельца и его воля, правовых последствий не имеет и является безразличным для права фактом. Гораздо более важным для права Виндшейд считал владение, в котором проявляется воля на присвоение вещи, воля, направленная на практическое осуществление этого намерения. Такая ситуация характеризуется тремя признаками:

Во-первых, она до некоторой степени защищается правом. С одной стороны, в римском праве произвольные нарушения такого владения рассматривались как недопустимые, владелец мог требовать восстановления первоначального положения (в процессуальной форме интердикта). Возникшее по воле владельца и продолжающееся состояние фактического владения должно признаваться всеми до тех пор, пока владелец не будет в установленном порядке признан ненадлежащим со стороны соответствующих государственных органов. С другой стороны, владение, пусть даже фактическое, имеет значимость для владельца. Именно на этой основе в римском праве возникли кондикционные обязательства: тот, к кому владение перешло без законного основания, обязан вернуть владение первоначальному владельцу.

Во-вторых, такое владение при известных предпосылках (добросовестность, обоснованность) приводит к собственности; длительность владения превращает факт в право.

В-третьих, подобное владение в иных ситуациях порождает право собственности сразу же. В качестве примеров таких немедленных трансформаций факта в право Виндшейд называл бесхозяйные вещи, а также вещи, от которых собственник отказался [4].

Нас интересует, как было отмечено выше, в первую очередь юридически релевантное владение, имеющее то или иное правовое основание либо приводящее к определенному правовому состоянию. Во всех случаях когда такое владение не опирается на право собственности или иное производное вещное право, оно всегда первоначально включает в себя два момента: фактический и волевой: собственно держание как совершение непосредственных действий по завладению вещью (фактический момент) и намерение приобрести право (волевой момент). Последний момент может и не быть связан с осознанием возможности будущего правообладания, но соответствующее намерение всегда присутствует у фактического держателя, пусть даже в форме неосознанного предположения (интенции). Весьма удачная характеристика отличия такого переходного состояния от регулярного права принадлежит перу К. Кергера. Он писал по этому поводу: «Любое право должно давать своему носителю определенно квалифицированную власть в отношении предмета, на который направлена его воля; отношение между субъектом и объектом должно быть властеотношением. Из этого вытекает, что так называемые условные и так называемые возможные права[5] в действительности правами не являются. И то, и другое ставит лицо в особенное правовое положение, при котором по наступлении известных, заранее непредустановленных обстоятельств у него может возникнуть право. Таким образом, они выстраивают между субъектом и объектом весьма своеобразное отношение, но сами по себе, до поры, они не дают субъекту властвовать над объектом. Такое особое правовое положение можно назвать ожиданием права»[6].

Пример такого интересующего нас совмещенного «владения – правоожидания» дает нам добросовестное, открытое и непрерывное владение имуществом как правовое основание приобретения права собственности на это имущество по приобретательной давности (ст. 234 ГК)[7]. Аналогично выглядит и хранение находки на основании п.3 ст. 227 ГК лицом, нашедшим вещь. Однако уже в подобной ситуации владение может быть отделено от правоожидания, если нашедший реализует иную правовую возможность, а именно: сдаст вещь на хранение в милицию, орган местного самоуправления или указанному ими лицу. В данном случае нашедший лишается непосредственного владения, не утрачивая правоожидания, т.е. возможности правообладания в будущем. Таковая возможность реализуется, однако, при условии, что в течение шести месяцев с момента заявления о находке в милицию или в орган местного самоуправления лицо, управомоченное получить найденную вещь, не будет установлено или само не заявит о своем праве на вещь. Если данное условие будет выполнено, возможность правообладания реализуется в приобретении нашедшим вещь лицом права собственности на нее (п.1 ст. 228 ГК). В принципе аналогично решается вопрос о возможном правообладании в отношении бесхозяйных вещей (ст. 225 ГК), движимых вещей, от которых собственник отказался (ст. 226 ГК), безнадзорных животных (ст. 231 ГК). Во всех подобных случаях закон, стремясь обеспечить в будущем нормальный режим закрепления имущества за заинтересованным в нем субъектом, признает за таковым (субъектом) переходный правовой статус «возможного правообладателя», статус, который чаще всего при наличии установленных условий трансформируется в «регулярное» право собственности в отношении соответствующей вещи[8]. Однако и без возникновения такого последующего права предшествующая юридическая связанность субъекта с объектом создает непосредственные правовые эффекты. Как отмечал Э. И. Беккер, эти последствия таковы, как если бы в период бессубъектного существования объекта субъект объявился бы вновь. Связанной вещью, собственник которой отсутствует, не может завладеть третье лицо, а в случае неправомерного завладения предоставляется защита в форме иска о реституции и возмещении убытков. Должник в отсутствие кредитора не перестает быть обязанным. В случае конкурса, открытого в отношении связанного объекта, требование к должнику, основанное на праве из объекта, рассматривается, как если бы оно принадлежало самому субъекту. Из под защиты права не выбывают и нетелесные объекты, и т.д.[9] В качестве примеров подобных бессубъектных состояний Беккер указывает на hereditas iacens («лежачее наследство»); имущество захваченного в плен римского гражданина; имущество безвестно отсутствующего лица до объявления его умершим (особенно когда к моменту признания его безвестно отсутствующим лицо действительно умерло); имущество, предоставленное для благотворительных и иных аналогичных целей (не включая сюда имущество корпораций, акционерных обществ и иных складочных капиталов); res extra commercium, не находящиеся в чьей либо собственности; публичные пожертвования в пользу нуждающихся лиц вещей, которые еще не переданы их адресатам и не находятся, следовательно, ни в собственности жертвователей, ни в собственности малоимущих, ни тем более в собственности лиц, которые приняли на себя обязанность эти вещи распределять. Большинство отмеченных ситуаций значимы и для нашего времени. И все же юридическая привязка имеет, на наш взгляд, большее теоретическое и практическое значение в связи с последующим приобретением субъективного права.

Без таковой привязки весьма затруднительно объяснить в современном праве целый ряд промежуточных достаточно сложных правовых состояний, предшествующих правоприобретению (например, фактическое владение переданной по передаточному акту недвижимостью до государственной регистрации перехода права собственности на нее; состояние временной правовой охраны изобретения). Только статусом «возможного правообладания» может быть обеспечено, например, материально-правовое основание иска приобретателя бездокументарных акций к реестродержателю по требованию о внесении в реестр соответствующей записи и т.п.

Известны и такие весьма редкие ситуации, когда юридическая привязка направлена не на будущее правообладание, а на удовлетворение принадлежащего субъекту обязательственно-правового требования к должнику. Таково, например, удержание (ст. 359 ГК), которое как один из способов обеспечения исполнения обязательств позволяет кредитору, у которого находится вещь, подлежащая передаче должнику либо лицу, указанному должником, в случае неисполнения последним в срок обязательства по оплате этой вещи или возмещению кредитору связанных с нею издержек и других убытков удерживать ее до тех пор, пока соответствующее обязательство не будет исполнено. Учитывая, что удержание может иметь место неограниченно долго (до исполнения должником обязательства), правовая привязка вещи к кредитору обеспечивает последнему режим законного владения вещью и возможность получить удовлетворение из стоимости вещи, как при залоге. (Мы не останавливаемся в данном случае на справедливо отмеченной Э. П. Гавриловым некоторой алогичности применения удержания в подрядных отношениях согласно ст. 712 ГК).[10] Во всех перечисленных случаях правовая привязка является либо вещным правом, либо гарантированной законом возможностью правообладания, т.е. возможностью при определенных условиях приобрести вещное право на имущество (вещи) или же получить удовлетворение по обязательственно-правовому требованию. Юридическая привязка охватывает, на наш взгляд, и такие ситуации, когда владение и пользование имеют под собой не гражданско-правовое основание, но управленческий, распорядительный, административный акт. Таковы, например, все случаи природопользования на основании лицензий, выдаваемых уполномоченными органами.

Однако, такое понимание юридической привязки, справедливое в отношении вещей, не может являться адекватным природе ряда иных объектов гражданских прав, прежде всего имущественных прав. Возражая попыткам провозгласить объектом права собственности «имущество» вообще, В. А. Дозорцев справедливо отметил, что «следует достаточно четко различать имущество как родовую категорию и объекты права собственности как одну из ее разновидностей… Провозглашение объектом права собственности обязательственных прав и обязанностей или даже распространение на них в какой-то части правового режима объекта права собственности безусловно ошибочно и способно вызвать лишь недоразумения на практике. Понятие «имущества» включает в себя все виды материальных ценностей, как вещные, так и обязательственные права, оно представляет собой очень широкую категорию. А право собственности составляет только часть вещных прав, оно неизмеримо уже всех имущественных прав, хотя и составляет их ядро».[11] Действительно, как будет показано ниже, имущественные права возникают в результате «отрыва» субъективного права от вещи, когда право переориентируется с потребительной стоимости вещи на стоимостные критерии имущественного требования (или обязанности) либо иных невещественных благ, таких, например, как информация, исключительные права, ноу-хау и т.п.

В целях упрощения ситуации юридическую привязку можно было бы считать терминологическим эквивалентом «субъективного права», соотнесенного с тем либо иным имущественным благом, если бы не два обстоятельства. Первое, отмеченное выше, названное нами «возможным правообладанием» или «правоожиданием», характеризует переходное состояние промежуточной правовой связанности субъекта с объектом, состояние, которое может завершиться возникновением регулярного субъективного права. Поскольку данное состояние не обязательно перерастает в субъективное право, его будет логичным рассматривать в качестве особой правовой возможности, охватываемой понятием содержания правоспособности гражданина или юридического лица (ст. ст. 17, 49 ГК). Второе же отличие юридической привязки от субъективного права заключается в том, что если субъективное право представляет собой реализацию правоспособности субъекта, то юридическая привязка есть проявление «правопригодности» конкретного блага, т.е. наличия у такового реально присущих ему признаков и свойств, необходимых для функционирования того или иного блага в качестве объекта гражданских прав. Другими словами, то или иное материальное или нематериальное благо должно характеризоваться как правообъектное, то есть признаваемое объектом права по закону. При этом правообъектность тех или иных благ устанавливается различным образом: одни из них являются объектами гражданских прав в силу прямого указания закона, другим же для приобретения объектных характеристик требуется специальная квалификация в качестве объекта. Так, по указанию ст. 150 ГК, объектами гражданских прав априори являются нематериальные блага, указанные в самом законе, а также иные личные неимущественные права и другие нематериальные блага, принадлежащие гражданину от рождения или в силу закона, неотчуждаемые и непередаваемые иным способом. Аналогичным образом закон подходит и к некоторым видам интеллектуальной собственности, признавая, например, статус объекта авторского права за любыми произведениями науки, литературы и искусства, являющимися результатом творческой деятельности, независимо от назначения и достоинства произведения, а также способа его выражения (ст.6 Закона «Об авторском праве и смежных правах»). Это означает, что закон обеспечивает автоматическое правовое связывание произведения с личностью его творца практически вслед за приданием произведению какой-либо объективной формы, то есть правосубъектные и правообъектные предпосылки абсолютного авторского правоотношения реализуются одновременно. Однако подобного автоматизма не наблюдается уже в смежной области промышленной собственности, где правообъектность результата интеллектуальной деятельности лишь презюмируется. Так, согласно п.1 ст. 4 Патентного закона РФ, изобретению предоставляется правовая охрана, если оно является новым, имеет изобретательский уровень и промышленно применимо. Установление соответствия того или иного решения приведенным критериям является задачей государственной научно-технической экспертизы изобретений, а признание заявленного решения изобретением осуществляется юрисдикционным актом квалификации со стороны Патентного ведомства РФ, состоящим в выдаче патента. До такого акта квалификации и без него заявленное решение не является правообъектным, охраняемого законом права авторства не него также не возникает.[12] Тем не менее, заявленному изобретению с даты публикации сведений о заявке до даты публикации сведений о выдаче патента предоставляется временная правовая охрана в объеме опубликованной формулы, причем временная охрана считается не наступившей, если принято решение об отказе в выдаче патента, возможности обжалования которого исчерпаны (ст. 22 Патентного закона РФ). Такая охрана устанавливается в виде ограниченной по времени юридической привязки лишь постольку, поскольку в случае выдачи патента возникают "регулярные" права изобретателя и патентообладателя, для осуществления которых могут иметь значения действия третьих лиц, имевшие место в период этой временной охраны.

Определенными правообъектными признаками должна обладать также служебная и коммерческая тайна, являющаяся объектом права согласно ст. 139 ГК. От информации, составляющей тайну, требуется ее действительная или потенциальная коммерческая ценность в силу неизвестности третьим лицам, отсутствие к ней свободного доступа на законном основании и принятие мер к охране ее конфиденциальности со стороны обладателя информации. Именно «привязка» информации к личности ее обладателя и устранение от этой информации всех третьих лиц образуют правовое ядро данного объекта. Как несложно увидеть, правовой режим служебной и коммерческой тайны вообще не может быть описан в терминах традиционной дихотомии вещных и обязательственных прав. Закон в данном случае лишь обеспечивает привязку объекта (тайны) к конкретному ее обладателю, и эта привязка и есть само субъективное право.

Необходимость введения данного признака для характеристики объектов объясняется, на наш взгляд, тем соображением, что именно юридическая привязка объектов обеспечивает правовое «связывание» последних с носителями субъективных прав, создает ту самую «несвободность» предметов внешнего мира, которая и выступает предпосылкой господства лиц, признаваемых субъектами права, над предметами внешнего мира.

Необходимым признаком объектов гражданских прав следует считать и их системный характер. Под системностью этого понятия мы понимаем, во-первых, интегрированность правовой идеи об объектах прав в систему основных категорий права и, во-вторых, системное построение самой категории объектов.

Первый аспект системности объектов прав, в том числе и объектов гражданских прав, был, хотя и достаточно сжато, охарактеризован в предшествующих разделах настоящей главы. Второй же аспект, имеющий самостоятельное и весьма важное, на наш взгляд, значение, будет рассмотрен ниже.

Таким образом, объекты гражданских прав есть правовая идея самого высокого уровня обобщения, входящая в систему основных категорий частного права, отображающая систему признаваемых или допускаемых в данной правовой общности имущественных и неимущественных благ (ценностей), характеризуемых признаками дискретности, юридической привязки и системности, по поводу которых складываются общественные отношения как предмет гражданского права, а также устанавливаются правовые связи в ходе урегулирования данных отношений. С учетом способности данных благ удовлетворять те или иные потребности людей, а также социально-экономические и политические интересы общества в целом, законодатель и устанавливает определенный правовой режим таких благ нормами объективного права. Если же они задействованы уже в конкретных правоотношениях, речь может идти теперь об объектах конкретных (субъективных) прав. Учитывая диспозитивную направленность гражданско-правового регулирования, режим объектов конкретных прав обогащается волеизъявлениями участников правоотношения. Однако нельзя полагать, что объекты гражданского права имеют некий правовой режим, статус сами по себе. Этот режим в сущности адресован законодателем не благам как таковым, а субъектам права, действия которых и формируют отношения по поводу таких благ. Какое поведение, какие действия предписывает закон субъектам, во многом зависит от природных и социальных особенностей указанных благ. Именно по этому пути пошел законодатель, определив в Подразделе 3 ГК РФ примерный перечень объектов именно гражданских прав. Уяснение природы объектов гражданских прав плодотворно влияет не только на нормотворческую деятельность, но и на формирование новой практики экономических взаимоотношений, в том числе и на правоприменительную деятельность.



[1] Savigny F. C. Das Recht des Besitzes. 7. Aufl. – Wien: Druck und Verlag von Carl Gerolds Sohn, 1865. S. 26 – 27. Правда, следует заметить, что и сам Савиньи не обязательно связывал фактическое владение непременно с юридическим правом собственности. Так, он же указывал на римское usucapio как чистое владение независимо от какого-либо права (Там же. С. 29 – 30). Нужно учесть также, что римскому праву было известно и такое владение, которое осуществлялось не вследствие, а вопреки праву собственности другого лица Так, cautio damni infecti (покрытие грозящих убытков) позволяло при известных обстоятельствах по распоряжению претора получить доступ на соседний участок и осуществлять исключительное владение зданием, от которого исходит опасность другому зданию.

[2] См.: Jhering R. Ueber den Grund des Besitzesschutzes: Eine Revision d. Lehre vom Besitz. – 2. verb. U. verm. Aufl. – Jena: Mauke's Verlag, 1869. SS. 143 – 145, 179. Конечно, Иеринг оговаривал, что владение как состояние действительности собственности при естественном различии вещей внешне проявляется неодинаково: где-то оно проявляется в физическом обладании вещью, где-то в заботе об имуществе, но возможно, что какие-то вещи остаются без присмотра (сено в поле, строительные материалы на земельном участке и т.д.).

[3] См.: Скловский К. И. Собственность в гражданском праве. Учебно-практическое пособие.- М.: Дело, 1999. С. 290.

[4] См.: Windscheid B. Lehrbuch des Pandektenrechts. Erster Band. Sechste verb. und verm. Aufl. – Frankfurt-am-Main: Literarische Anstalt Hütten & Lönig, 1887. SS. 477 – 483.

[5] В оригинале эта мысль выражена словосочетанием «eventuelle Rechte» - эвентуальные, вероятные права – Авт.

[6] Kärger K. Zwangsrechte. Ein Beitrag zur Systematisierung der Rechte. – Berlin: Puttkammer & Mühlbrecht, 1882. S. 2.

[7] См., например: Галиновская Е.А. Приобретательная давность как основание приобретения права собственности на земельный участок // Комментарий судебной практики. Вып. 5.- М., 1999;Карлова Н.В., Михеева Л. Ю. Приобретательная давность и правила ее применения: Практическое пособие. – М.: Издательство «Палеотип», 2002.

[8] В действующем ГК РФ ст. 225 относит к бесхозяйным вещи: а) которые не имеют собственника; б) собственник которых неизвестен; в) от права собственности на которые собственник отказался. Но, как верно отмечает М. Г. Масевич, определение понятия бесхозяйной вещи по ст. 225 ГК требует уточнения. Понятие бесхозяйной вещи имеет практическое значение для случаев, когда по закону эти вещи могут путем завладения быть обращены в собственность любых лиц. Тогда к бесхозяйным можно отнести только вещи, которые имели собственника и от которых собственник добровольно отказался, что регулируется ст. 226 и 236 ГК. – См.: Масевич М. Г. Основания приобретения права собственности на бесхозяйные вещи. – В кн.: Проблемы современного гражданского права: Сборник статей. – М.: Городец, 2000. С. 175.

[9] См.: Bekker E. I. System des heutigen Pandektenrechts. Erster Band. – Weimar: Hermann Böhlau, 1886. S. 53.

[10] См.: Гаврилов Э. Когда заказчик становится собственником предмета договора подряда? // Российская юстиция. 1999. № 11.

[11] Дозорцев В. А. Принципиальные черты права собственности в Гражданском кодексе. - В кн.: Гражданский кодекс России. Проблемы. Теория. Практика: Сборник памяти С. А. Хохлова / Отв. ред. А. Л. Маковский; Исследовательский центр частного права. - М.: Международный центр финансово-экономического развития, 1998. С. 232 - 233.

[12] См., например: Лапач В. А. Патентная экспертиза и квалификация изобретений: правовые вопросы // Вопросы изобретательства. 1988. № 7; он же. О доизобретательском праве авторства // Вопросы изобретательства. 1989. № 2.

 

5. О системе объектов гражданских прав

Современное научное исследование в любой предметной области опирается на системный подход к изучаемым явлениям, хотя само по себе понятие системы представляет самостоятельную и весьма сложную проблему. В науке известно много десятков определений систем, каждое из которых подчеркивает отдельные признаки и свойства систем, но количество дефиниций, к сожалению, пока не привело к новому качеству в познании. Поэтому тот, кто обращается к анализу систем, должен руководствоваться какими-либо отправными методологическими соображениями, которые оправдывали бы сделанный выбор. Но, каким бы он ни был, отправной точкой должно являться признание того, что система является не только плодом человеческого разума, но отражает существующие в действительности реалии, явления и процессы, то есть мышление лишь находит единство, существующее объективно. Воспринимать систему как «фотографию» действительных предметов, своеобразные «ментальные слепки» с них было бы серьезным заблуждением, поскольку каждое исследование и каждый ученый вычленяют в наблюдаемой действительности для системного изучения те или иные стороны бытия и рассматривают их в определенном аспекте.

В системных исследованиях широко распространено представление об исходном моменте становления систем как о первоначальном хаосе или неорганизованной среде, характеризуемой однородностью (гомогенностью), аморфностью, устойчивостью, нечувствительностью к внешним воздействиям, непредсказуемостью развития. Зарождение систем в таких неорганизованных средах начинается с внесения или возникновения в них элементов порядка и организации, а последующее развитие приводит к специализации отдельных элементов, появлению протосистемы, из которой уже вырастает система. «Библейский тезис о сотворении всего сущего составляет прекрасную методологическую основу системного анализа возникновения системы в широкой онтологической интерпретации. Суть концепции в чрезвычайно продуктивной идее первоначального хаоса с последующей его трансформацией»[1].

Правовые явления системны, и это их качество столь же реально, сколь объективно существование самого права. Системный анализ феноменов права давно уже стал неотъемлемым инструментом методологического оснащения правоведения, а укоренившиеся в юридической теории понятия правовой системы, системы права и системы законодательства воспроизводят познанное наукой объективно присущее праву качество системности. Если рассматривать право как одну из многих существующих естественных и искусственных (технологических и духовных) систем, то, видимо, нет серьезных оснований сомневаться в том, что и становление права как системы подчинялось общим закономерностям системогенеза и, следовательно, тому состоянию, которое может быть охарактеризовано как состояние системной организации права, должно было предшествовать появление из неорганизованной массы правовых феноменов некоего ядра из специализированных элементов – протосистемы права. Этот вывод имеет не только индуктивные, но и дедуктивные основания. Тем не менее, среди правоведов весьма распространено убеждение о том, что системные качества права изначально и имманентно присущи ему на любых этапах его становления, существования и развития. Так, например, Л. И. Спиридонов писал: «Если право – продукт естественно-исторического развития, то и объективно присущая ему системность - того же самого происхождения. Оно изначально структурировано, упорядоченно, и рассматривать его структуру (системность) в отрыве от него самого можно только условно, понимая, что речь идет лишь об искусственном препарировании для частных познавательных целей»[2]. Данное утверждение, на наш взгляд, не вполне отвечает действительности. Исходная структурированность права, равно как и исходная системность права, принимая во внимание данные истории, антропологии, иных социальных наук вряд ли вообще могли иметь место. Первоначально, в ходе чрезвычайно длительного антропосоциогенеза, в рамках примитивных сообществ право существует и действует лишь как множественные запреты (табу) и тотемы, обеспечивающие групповую саморегуляцию исключительно в целях самовыживания, целостности, обеспечения социально-экономического единства племени, рода. На этой стадии, предшествующей образованию государства, нормы социального поведения, как полагают некоторые исследователи, вырастают непосредственно из стадных инстинктов животных предков человека. Если они и регулировали, выражаясь современным языком, какие-либо общественные отношения, то отношения не столько между личностями, сколько между группами, причем важнейшим регулятором были отношения родства. Первобытные «мононормы» представляли собой уникальный сплав религиозных догматов, нравственных установок и обычаев. Они были неинституциональны, слитны, недискретны[3], и уже в силу этого несистемны по крайней мере в том смысле, какой вкладывают в понятие системы права современные исследователи. Если и можно с какой-то приблизительностью вести речь об изначальной системности мононорм, то системность эта будет особого свойства: она гораздо ближе к системности элементов, знаков естественной биологической природы, нежели к системности духовных образований. Тем не менее, даже в этих примитивных нормативных совокупностях исследователи выделяют несколько главных признаков норм родовой общины: первая группа – социальность, коллективность, общеобязательность; вторая группа – традиционность, стихийность; третья, учитывающая особенности первобытного мышления, - мифообоснованность, культовость, ритуальность и образность[4]. При этом, как отмечает А. И. Ковлер, «мононорматика примитивных обществ… должна восприниматься двояко: ведь эти табу и тотемическая символика могут истолковываться и как нечто мистическое, и как вполне утилитарные предписания, облеченные в табуистическую форму. Посредством этих мононорм достигались цели упорядочения жизни общин, ибо никакого внешнего принуждения, кроме своеобразно понимаемого «контроля» со стороны духов и божеств, община не знала»[5]. Уже в этой совокупности признаков намечается процесс изживания первобытного зоологического индивидуализма, создаются предпосылки для расщепления первоначально недискретных норм родовой общины на институциональные дискретные нормы права и преимущественно неинституциональные нормы морали и этикета. Тем не менее, пусть и с учетом возможного практического, утилитарного содержания первичных мононорм, рассматривать последние в качестве даже неорганизованной совокупности правовых феноменов нет возможности. До того момента, как в качестве специализированного регулятора социального поведения возникнет собственно право (пусть даже пока еще в виде хаотического, неупорядоченного массива правил), пройдет еще длительный процесс эволюционирования человеческого сообщества и построение производящей экономики[6]. Только в результате этого длительного исторического развития общественной и правовой материи внутри последней возникает то самое организующее ядро из нескольких центральных элементов, которые и могут пониматься как протосистема права. Что же это за элементы, почему именно они первоначально составляют содержательный центр развивающейся затем на их базе системы права, когда именно они появляются? К сожалению, этот аспект проблемы системогенеза права в теории освещен пока что недостаточно.

В литературе уже достаточно давно было подмечено, что правовые отношения между людьми несовершенны, но, тем не менее, они не теряют от этого качества правовых явлений. «Несовершенство проявления права распространяется лишь на отношение последнего к своему содержанию, которое есть нечто большее; оно в иных отношениях не исключает совершенства. В той степени, в какой несовершенная форма права адекватна несовершенным отношениям, на которые она и рассчитана, в той же самой степени она совершенна, подобно тому, как совершенен ребенок, не будучи человеком взрослым. Это совершенный ребенок… Любое право есть существующая действительная свобода, но в разной степени проявленная… Также и рабство есть проявление свободы, начало свободы, пусть даже несовершенной и греховной. Содержание рабства – это одновременно и начало свободы, - подчинение, зависимость, подготовка к свободе. Кто дерзнет утверждать, будто рабовладению чужды правовые моменты? Но они точно отсутствовали бы, не будь в основе рабовладения свободы и подчинения… »[7]. Это наблюдение очень точно характеризует право с той точки зрения, что при адекватности правовой формы регулируемым отношениям можно говорить лишь об относительной зрелости права, но никак не о его системности. С другой же стороны, нельзя не согласиться с тем, что правовые идеи свободы и подчинения действительно лежат в основе права и, по всей видимости, являются именно теми специализированными элементами, из которых и образуется протосистема права. Свобода и подчинение – это центральное идеологическое звено правовой системы, центральная юридическая антиномия. В этой связи нельзя не вспомнить мысль Канта о том, что антиномии суть противоречия, представляющие собой неизбежное и необходимое состояние разума. Одна из центральных идей Канта состоит в том, что свобода и природа, подчиненная необходимости, как раз и образуют такую антиномию. Кант отмечал: «Свобода (независимость от принуждающего произвола другого), поскольку она совместима со свободой каждого другого, сообразной со всеобщим законом, и есть это единственное первоначальное право, присущее каждому человеку в силу его принадлежности к человеческому роду»[8]. Это прирожденное право, естественное право личности как основа философско-правовых воззрений Канта, является одновременно отправным моментом в осмыслении действительной роли права в мире, революционизирующей идеей, положившей конец запретительному пониманию права, давшей мощный импульс общедозволительному правопониманию. Таким образом, зачатков не то что правовой системы, но даже и начального права мы не обнаружим в примитивных мононормах, устанавливавших исключительно запреты. Протосистема права возникает тогда, когда устанавливается определенный, исторически конкретный для каждого периода общественного развития баланс правовых регуляторов свободы и подчинения необходимости в качестве центральной правовой антиномии. В концентрированном же виде идея свободы реализуется в юридической категории субъективного права, которая не может существовать в отрыве от смежных парных категорий субъектов права и объектов права. Именно здесь, на наш взгляд, и следует искать начала права как системы.

Отечественное правоведение выработало признаки понятия системности права, к важнейшим из которых относятся:

1. Правовое системное целое представляет собой необходимое объединение частей, находящихся между собою в соединенном состоянии, имеющем объективный характер. Если этого нет, то целое имеет лишь суммативную природу или же его вообще реально не существует.

2. Части системного правового целого соединены между собой по определенным содержательным основаниям, которые характеризуют субстанциональные особенности их свойств и связей. Иначе объединение системных частей не будет иметь системной природы.

3. Системное правовое целое образует единство в результате структурной упорядоченности его частей, определяющей их функциональные зависимости и взаимодействие. Без этого не может быть действия системы и, следовательно, нет самой системы.

4. Объективное объединение и соединение по содержательным признакам определенных правовых частей в структурно упорядоченное целостное единство обусловливает наличие у системного правового целого свойства относительной самостоятельности, которое выражается в том, что, во-первых, ее качества не сводятся к качествам системообразующих частей; во-вторых, она обладает способностью существенно изменять составляющие ее части и создавать новые части в пределах своего единства; в-третьих, она может выступать в виде части или подсистемы другой, более объемной системы, равно как и в границах своего органического единства расчленяться на внутренние подсистемы (или системы иного уровня); в-четвертых, она необходимо связана с внешней средой, ощущая ее воздействие на своих «входах» и реагируя ответными реакциями через свои «выходы». Отсутствие относительной самостоятельности лишает правовую целостность системного характера.

5. Структурная упорядоченность придает системному правовому целому относительную устойчивость, лишь в пределах которой допустимы изменения свойств ее частей и их связей. Система разрушается, если эти изменения выходят за пределы минимальных или максимальных ее «порогов».

6. Относительная самостоятельность системного правового целого обусловливает относительную автономность ее функционирования, степень которой определяет уровень данной системы. Но отсутствие вообще какой бы то ни было автономности функционирования лишает целое характера системности[9].

Предложивший такое, наиболее точное, на наш взгляд, понимание признаков системности права Д. А. Керимов отметил сущностные различия между понятием системы и философскими понятиями целого, общего. Система – это понятие более емкое, богатое, универсальное по сравнению с понятиями целого, общего. Целостность, структурированность, функционирование являются имманентными свойствами системы: «во-первых, не всякое целое есть система, но любая система целостна. Нет системы без целого, которое и придает ей единство; во-вторых, аналогичным образом не всякая структура системна, но любая система не может не содержать в себе структуру. Нет системы без структуры, которая в снятом виде содержится в системе; в-третьих, то же относится и к функциям. Не всякое функционирование системно, но любая система не может быть нефункционирующей. Нет системы без функционирования, которое и обусловливает ее динамичное развитие»[10].

В литературе по теории права наиболее распространено представление о системе права прежде всего как о системе отраслей права, причем в качестве критериев отраслевого деления права обычно называются предмет и метод правового регулирования[11]. В последнее время это положение, считавшееся одной из аксиом общего учения о праве, было поставлено под сомнение С. С. Алексеевым, который считает, что даже сегодня, когда отечественная наука как будто бы распрощалась с догмами советского времени и по вопросам правовой системы как будто бы возвращается к идеям частного и публичного права, гиперболизированные представления о «предмете» дают о себе знать. Этот ученый полагает, что «отрасли права отличаются как раз тем, что для них характерно юридически своеобразное регулирование с точки зрения самой их природы и специфического юридического содержания»[12], и что использование философских данных и вытекающая отсюда характеристика системы права уже давно вывели на центральную категорию проработки проблем права как объективной реальности – правовой режим, концентрирующий юридические особенности того или иного участка правового регулирования. В структуре (системе) права сообразно этому предлагается различать три группы отраслей (профилирующие, или базовые, специальные и комплексные). Профилирующие (базовые) отрасли (их семь) – конституционное, административное, гражданское и уголовное право, и три процессуальные отрасли – гражданское процессуальное, административно-процессуальное и уголовно-процессуальное). В соответствии с базовыми отраслями формируются и функционируют на базе собственных «предметов» (видов общественных отношений) специальные отрасли – трудовое право, земельное право, семейное право, финансовое право, право социального обеспечения. Выделение базовых отраслей в качестве «ядра системы права», по мнению С. С. Алексеева, основано на том, что они исчерпывающе концентрируют групповые методы правового регулирования, главные (генеральные) юридические режимы – режимы качественное своеобразные, исходные по специфике правового регулирования и потому предопределяющие основные типовые особенности юридического инструментария. Они, эти базовые отрасли, отличаются юридической чистотой, яркой контрастностью, юридической несовместимостью по отношению друг к другу, что исключает возможность взаимного субсидиарного применения входящих в данные отрасли норм. Это отрасли юридически первичные, содержащие исходный правовой материал, который так или иначе потому используется при формировании правовых режимов других отраслей, и вследствие этого выступают в качестве заглавных подразделений целых групп отраслей права (например, гражданское право – является заглавной частью группы отраслей цивилистического профиля). В своей совокупности, как и положено ядру целостной системы, они имеют стройную, законченную архитектонику, четкие закономерные зависимости, иерархические связи[13].

В представленной точке зрения обращает на себя внимание хотя и несколько общая, но тем не менее достаточная для понимания характеристика правового режима как группового метода правового регулирования, то есть приемов и способов воздействия на общественные отношения, составляющие предмет правового регулирования ряда отраслей, относимых к группе одного профиля. Представляется, что такая характеристика правового режима не может рассматриваться ни как «простая» генерализация режима, свойственного той или иной профилирующей отрасли, ни как элементарное накопление, умножение типичных для данной сферы действительности средств юридического воздействия. Правовые режимы (применительно к отраслям регулятивного плана: административному и гражданскому праву) - это первичные по своему значению методы централизованного и диспозитивного регулирования, определяющие коренную специфику сфер публичного и частного права.

Дальнейшее подразделение системы права открывает нам не просто его внутреннюю структурированность и иерархичность организации, а нечто большее – внутреннюю его системность. В силу этого отрасли права, обозначенные в качестве базовых (по меньшей мере, отрасли материального права) сами выступают в качестве своеобразных центров публично-правовых и частно-правовых систем, включающих в себя, наряду с профилирующими, также и специальные отрасли. В свою очередь и отрасли выступают по отношению к входящим в них институтам в качестве систем, институты же обладают системообразующим свойством по отношению к входящим в них нормам права. Но и нормы права, как было отмечено ранее, не могут быть представлены в качестве суммативного образования и тем более механического объединения их составных частей. Элементы юридической нормы - это не простая совокупность, а своеобразное системное образование, имеющее собственное качество[14]. Современное понимание систем исходит из того, что любой системе присущ принцип изоморфизма, понимаемый как однозначное или частичное соответствие структуры одной системы структуре другой системы. В праве обычно случаев полного структурного соответствия систем не встречается, однако частичные соответствия систем (гомоморфизм) являются для права регулярными. Так, в качестве гомоморфных можно рассматривать систему общественных отношений до их урегулирования правом и после урегулирования (система правовых отношений), систему права и систему законодательства, соотношение между отраслью конституционного права и всеми остальными профилирующими и иными отраслями, соотношение между системами базовых и специальных правовых отраслей, соотношение всех подсистемных правовых образований с объединяющими их более крупными системами. С этой точки зрения правовой институт гомоморфен отрасли, поскольку представляет собой относительно обособленную в пределах отрасли группу (подсистему) норм, «специализированных» на регулировании соответственно однородных, типичных общественных отношений, входящих в предмет правового регулирования. Но, с другой стороны, может быть установлено и частичное соответствие между указанной группой общественных отношений и правовым институтом как подсистемой системы всех социальных отношений, подведомственных регулированию данной отраслью права, с одной стороны, подсистемой данной отрасли права, с другой. Конечно, частичные соответствия подсистем в областях непосредственной социальной действительности и права еще далеки от возможности непосредственного регулирования общественных отношений: в корреляциях таких подсистем содержится возможность не регулирования, а моделирования средствами права целесообразного и организованного сообразно общим правовым принципам и идеям взаимного поведения участников общественных отношений. Так, правовые институты (или даже подотрасли гражданского права) вещных прав, обязательственного права с точки зрения принципа изоморфизма есть не что иное как правовые модели реальных экономических отношений, воплощающих имущественные статические и динамические аспекты того или иного способа производства. То же самое можно утверждать и в отношении правовой нормы, особенно таких элементов последней, как гипотеза и диспозиция (конечно, изоморфизм отдельно взятой нормы содержательно ограничен ее конкретной адресностью). Возможность построения идеальной конструкции социального поведения начиная с уровня нормы, института и до подотраслей и целых отраслей при обязательной интеграции регулирующих воздействий в едином правовом целом непосредственно указывает на то, что на всех «этажах» структуры права проявляются и действуют общие для них закономерности. Все элементы правовой структуры (системы), не исключая правовой нормы, не просто внутренне структурированы, но – системны, вследствие чего в каждом из них (с разной, конечно силой, в разных формах и по-разному) проявляются общие правовые идеи, принципы и положения. Это важнейшее свойство правовых систем.

Рассматриваемая нами правовая категория объектов гражданских прав, с учетом приведенных выше соображений, может пониматься как юридический феномен, гомоморфный одновременно двум системам явлений. С одной стороны, объектная правовая система, будучи важным, но не единственным и даже не основным средством юридического регулирования, проявляет в себе ведущий общецивилизационный и одновременно общеправовой принцип уважения личности, ее неотъемлемых прав и свобод, которые в демократическом обществе являются фундаментом социального бытия в целом. Всеобщая декларация прав человека (1948 г.), Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах (1966 г.) провозглашают права каждого человека на жизнь, свободу, личную неприкосновенность, неприкосновенность личной, семейной, жизни, корреспонденции, право на имя, честь, репутацию, свободу передвижения и выбора места жительства, право на здоровую окружающую среду и другие неотделимые от личности блага. В действующем Гражданском кодексе России (гл.8) и в ином новейшем российском законодательстве эти блага, которые можно рассматривать как подсистему более общей системы объектов гражданских прав, не только впервые закреплены в таком многообразии в качестве объектов субъективных прав, но и целой системой мер защищены от посягательств. Специфическим юридическим средством закрепления духовной свободы, свободы творческой деятельности является установление в законодательстве объектов авторско-правовой и патентно-правовой охраны. Свой неоспоримый вклад в укрепление гуманистических правовых начал вносит и правовое регулирование объектов имущественных прав.

Свойственный данной системе набор инструментов, конечно, весьма своеобразен, он состоит, как было отмечено выше, преимущественно в применении дескриптивных (описывающих) и прескриптивных (предписывающих) правоположений, устанавливающих в совокупности правовой режим тех или иных объектов. В применении таких способов регулирования также обнаруживается лишь частичное соответствие метода регулирования системы объектов гражданских прав более крупному правовому целому – системе гражданского права, для которой характерно общедозволительное диспозитивное регулирование.

С другой стороны, эта категория представляет собой идеальную правовую модель, построение которой известным образом воспроизводит многообразие реально существующих материальных, духовных и социальных явлений, функционирующих в качестве объектов интересов участников общественных отношений (при урегулировании последних правом – в качестве «материальных» объектов правоотношений). Вся совокупность этих объектных реалий представляет собой предметный субстрат, экономическую и духовную основу существования каждого человека, социального образования и общества в целом. Но вместе с тем, эти внеюридические феномены являются объектами целеполагания: на них направлена воля, по их поводу проявляются притязания и возникают конфликты. Столкновения субъективных интересов имманентно присущи любым формам социального и политического бытия и взаимодействия (индивидуального, группового, классового, межгосударственного). В таких условиях неоценимо значение естественноправового учения об общем благе, bonum commune как правовой модели выявления, согласования, признания и защиты различных, во многом противоречащих друг другу интересов, притязаний, воль членов данного сообщества, возможного и допустимого с точки зрения единой и равной для всех правовой нормы. При таком понимании благо есть юридически квалифицированный интерес (притязание, воля и т.д.). Согласно концепции общего блага, в многообразии сталкивающихся между собой различных целей, интересов, притязаний, воль членов данного сообщества правовой путь к общему согласию состоит в нахождении, утверждении и действии соответствующей регулируемой ситуации всеобщей правовой нормы – конкретизации принципа естественноправовой справедливости[15]. Право предстает необходимой всеобщей формой свободы, личной свободы, каковая для школы естественного права образует основу теории собственности. Отмечая, что естественное право стало тем мощным средством, с помощью которого для решения правовых проблем было привлечено римское право, У. Маттеи подчеркивает в то же время, что один лишь факт воздействия на научно-правовую мысль еще не означает серьезного проникновения в глубокие слои правовой системы, которые в действительности определяют структуру субъективного права собственности[16]. «Физические объекты права собственности могут быть самыми разнообразными по своей природе. Земельный участок, книга, водоем, животное, компьютерная программа, человеческий эмбрион, телевещательная частота, портфельный счет, ценная бумага, кубометр чистого воздуха и т.д. – все они относятся к категории ограниченных ресурсов. С точки зрения общественных наук они могут рассматриваться в качестве объектов субъективного права собственности. Конечно, все эти столь отличные друг от друга объекты права собственности не подпадают и не должны подпадать под действие одного и того же режима правового регулирования»[17].

Различие природных, экономических, социальных свойств и качеств существующих предметов и явлений требует таким образом, чтобы право моделировало внутри себя самого участок внеюридической реальности, на котором складываются общественные отношения, подлежащие регулированию. Однако правовая модель соответствующего участка действительности весьма своеобразна, она не является «копией натуры», поскольку элементами для построения модели выступают только выработанные профессиональным юридическим мышлением специальные обобщения, отбирающие из эмпирического материала лишь те существенные признаки, которые необходимы и достаточны для квалификации того или иного реального блага в качестве объекта объективного права, то есть исключительно в прагматических правовых целях. Такое понимание объектной модели реальных участков общественных отношений конечно же весьма схематично, поскольку далеко не всегда право способно или по объективным причинам не всегда готово к тому, чтобы воссоздать свойственными ему средствами[18] в достаточной степени определенную, логически завершенную и непротиворечивую нормативную структуру объектной модели действительности. Во многих случаях строение таковой модели оказывается изначально деформировано соображениями не только правового, но и идеологического порядка, вследствие чего отдельные фрагменты объектной модели испытывают недостаточность, другие же – избыточность юридических признаков. Однако в исследованиях систем, в том числе и правовых, субъективный фактор никогда не может быть полностью элиминирован, это совершенно нормальное явление. Так, в современном российском гражданском законодательстве по сути один и тот же объектный феномен обозначается и как интеллектуальная собственность, и как исключительные права. В нормативном плане исключительные права конечно же более предпочтительны как понятие, раскрывающее содержание явления, однако также и введение в правовой понятийный инструментарий интеллектуальной собственности имеет свое объяснение в стремлении законодателя преодолеть официальную идеологическую установку авторского и изобретательского права советского периода, состоявшую в отрицании возможности существования такого рода прав. На данном участке объектной модели сложилась на сегодняшний день очевидная избыточность правовых характеристик, в других же ее зонах наблюдается явная недостаточность. Например, широкое использование в практической деятельности человека таких материальных агентов, как различных видов энергии (тепловой, электрической), электромагнитных и иных физических полей настоятельно требует обобщения их свойств путем абстракций отождествления с тем, чтобы такого рода объекты были включены в правовое регулирование общественных отношений сообразно своей не только физической, но и юридической природе. Применение к отношениям, предметом которых выступают различные виды энергетических ресурсов, норм о купле-продаже (гл. 30 ГК), представляет собой решение законодателя о распространении на таковые ресурсы порядка отчуждения вещей (товаров), тогда как понятно, что в связи с весьма отдаленным сходством между этими объектами однотипное правовое регулирование их оборота вряд ли может быть оптимальным. Более того, имеет место серьезное несовпадение режимных признаков даже среди объектов, отнесенных по закону к единой группе энергетических и иных ресурсов (нефть, газ, вода), подаваемых через присоединенную сеть (ст. ст. 539, 548 ГК). Известно, сколь большое внимание вопросам договоров снабжения такими ресурсами уделяли ведущие отечественные цивилисты[19], и, тем не менее проблемы в области договорного регулирования ресурсообеспечения не могут быть решены окончательно, пока и поскольку исчерпывающие не определены юридически релевантные сходства и различия соответствующих объектов.

В этом фрагменте объектной модели ощущается недостаточность правовых средств, которая, возможно, будет восполнена нескоро. Данное обстоятельство, тем не менее, не только не отрицает системного характера объектной модели, но и убедительно подтверждает, что объекты гражданских прав – это иерархически структурированная система правовых понятий, лишь частично соответствующая описываемым эмпирическим явлениям. Объекты гражданских прав есть структурно-упорядоченное системное целое, обладающее собственным качеством и относительной самостоятельностью (устойчивостью) по отношению к составляющим его частям. Эта система в ст. 128 ГК представлена видами объектов гражданских прав: к объектам гражданских прав относятся вещи, включая деньги и ценные бумаги, иное имущество, в том числе имущественные права; работы и услуги; информация; результаты интеллектуальной деятельности, в том числе исключительные права на них (интеллектуальная собственность); нематериальные блага. Системный характер этой правовой модели объектной действительности проявляется прежде всего в том, что она «накрывает» собою весь возможный спектр реалий, по поводу которых складываются отношения предмета гражданско-правового регулирования на данном этапе социально-экономического развития российского (да и любого другого) общества. Самостоятельное качество этой системы заключается, следовательно, в том, что она интегрирует в себе весь регулятивный потенциал отдельных видов объектов, создавая общую предпосылку существования и реализации субъективных прав. Ни один из видов объектов, взятых в отдельности, таким качеством не обладает. В известном смысле эта принципиально важная качественная определенность данной системы может быть охарактеризована как общая объектная предпосылка правоспособности граждан и юридических лиц (ст. ст. 18, 49 ГК). Эта система в пределах своего единства способна к «самопереформированию», то есть к перераспределению в случае необходимости содержательной и функциональной нагрузки среди своих частей. Так, в рассмотренном выше случае, когда нормативности правовых средств оказалось недостаточно для адекватной характеристики объектных реалий (энергетических и иных ресурсов), система компенсаторно подвела таковые объекты в их обороте под «вещи», использовав для этого критерий «товарности» (п. 1 ст. 454, п. 1 ст. 455 ГК). В своих собственных пределах система, будучи самоорганизующимся целым, может создавать новые элементы, устанавливая новые взаимосвязи и по-иному распределяя нагрузку между прежними и новыми частями. Например, виды ценных бумаг согласно ст. 143 ГК определены следующим образом: к ценным бумагам относятся: государственная облигация, облигация, вексель, чек, депозитный и сберегательный сертификаты, банковская сберегательная книжка на предъявителя, коносамент, акция, приватизационные ценные бумаги и другие документы, которые законами о ценных бумагах или в установленном ими порядке отнесены к числу ценных бумаг. В самой норме предусмотрено, что подсистема ценных бумаг обладает способностью к расширению, и эта возможность при необходимости активно используется. Потребности рыночного оборота вызвали к новой (в современной российской истории) жизни такие ценную бумаги, как закладную, складское свидетельство и др. Не следует однако полагать, что рецепция известных ранее в отечественном праве объектных инструментов приводит к воссозданию прежнего построения системы объектов гражданских прав[20] с прежним их содержанием и функциями. О каком-либо механическом копировании здесь не может быть и речи. Имеется в виду, конечно, не столько историческая подвижность понятий, сколько принадлежность их к диахронически разным типам объектных систем. Так, в современном российском гражданском праве к недвижимым вещам (недвижимому имуществу, недвижимости) отнесены земельные участки, участки недр, обособленные водные объекты и все, что прочно связано с землей, то есть объекты, перемещение которых без несоразмерного ущерба их назначению невозможно, в том числе леса, многолетние насаждения, здания, сооружения. К недвижимым вещам относятся также подлежащие государственной регистрации воздушные и морские суда, суда внутреннего плавания, космические объекты. Законом к недвижимым вещам может быть отнесено и иное имущество (ст. 130 ГК). В силу специального указания ст. 132 к недвижимостям отнесены и имущественные комплексы предприятий. Аналогичные (но не идентичные!) положения содержались также в дореволюционном российском гражданском праве. В соответствии с ч. 1 т. Х Свода Законов Российской Империи к недвижимому имуществу относились “земли и всякие угодья, дома, заводы, фабрики, лавки, всякие строения и пустые дворовые места, а также железные дороги”. Перечень этот, конечно, не был исчерпывающим. Основным критерием здесь, как и в современном законодательстве, являлась такая тесная связь с землей, что передвижение имущества делало невозможным его существование в неизменном качестве. Однако следует заметить, что дореволюционное законодательство включало в состав недвижимостей и железную дорогу со всеми ее принадлежностями, следовательно, и подвижной состав железных дорог, тогда как действующее российское гражданское право относит к недвижимостям лишь прямо указанные в ст. 130 ГК подлежащие государственной регистрации воздушные и морские суда, суда внутреннего плавания и космические объекты. Кроме того, следует иметь в виду, что прежде специальное законодательство различало пути общего пользования как объекты недвижимости и примыкавшие к ним рельсовые подъездные пути, недвижимостью не считавшиеся. Казалось бы, конструктивно это явления одного порядка и должны были бы иметь общее свойство недвижимости, однако законодатель исходил из того, что подъездные пути зачастую размещались на арендованных земельных участках, в связи с чем пользование ими могло иметь срочный характер, тогда как пути общего пользования устраивались на землях казенных «навсегда»[21]. Но такое основание деления, tertium comparationis, действующему законодательству России неведомо. Транспортный устав железных дорог Российской Федерации, хотя и уделяет железнодорожным подъездным путям достаточно много внимания (ст. ст. 53 – 67), тем не менее, отказывается от характеристики этого объекта (равно как и путей общего пользования) в качестве имущества движимого или недвижимого. Никаких указаний на этот счет не содержит и Закон «О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним». Вследствие этого железнодорожный путь как таковой может рассматриваться как недвижимость не в силу неразрывной связи с землей (чего в действительности не наблюдается), а лишь вследствие того, что пути общего пользования и подъездные пути обычно входят в состав имущественных комплексов железнодорожных и иных предприятий (ст. 132 ГК). Нечеткость нормативной характеристики «железнодорожного пути» приводит к тому, что в судах возникают споры, которых могло бы и не быть при более внимательном подходе законодателя к юридическим признакам такого важного объекта гражданских прав.

Арбитражным судом Ростовской области рассматривалось дело по иску ЗАО «Эртан» к Учреждению юстиции по регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним по Ростовской области и ООО «Урал-Дон» о признании недействительной записи в Едином государственном реестре прав на недвижимое имущество от 13 декабря 2001 г. № 61-01\14-17\2001-275 о государственной регистрации права собственности ООО «Урал-Дон» на объект – железнодорожный подъездной путь, примыкающий стрелкой № 13 к нечетной горловине ст. Коноармейской, протяженностью 2585 м., общей площадью 4136 кв.м. При рассмотрении спора было установлено, что 29 июня 1998 г. между Фондом имущества Ростовской области (продавцом) и ООО «Урал-Дон» (покупателем) был заключен договор купли-продажи административно – арестованного (в связи с неуплатой налогов) имущества железнодорожного тупика, находящегося на балансе АООТ «Агрохимия». Пунктом 1.2. договора определено, что в состав объекта продажи входят железнодорожный тупик, административное здание, склад навесной, подстанция, водонапорная башня, площадка для выгрузки, резервуары. Указанный договор был зарегистрирован продавцом 21 августа 1998 г. Приложением № 3 от 8 октября 1998 г. к договору стороны изменили содержание пункта 1.2., дополнив его указанием на то, что в состав объекта продажи, т.е. железнодорожного тупика, включен и подъездной ж.д. путь АООТ «Агрохимия», примыкающий к приемоотправочному пути ст. Конармейская нечетной горловине стрелкой № 13. Истец доказывал, что в договоре купли-продажи предмет договора надлежащим образом не определен, в силу чего Учреждение юстиции не имело права регистрировать право собственности на данный участок пути за ООО «Урал-Дон». То есть, истец основывал свою аргументацию на нормах § 7 главы 30 ГК о продаже недвижимости, исходя из того, что в силу неопределенности предмета купли-продажи соответствующий договор следует считать незаключенным.

Ответчики же исходили из обратных соображений, доказывая, во-первых, что предмет в договоре все же был определен и, во-вторых, что спорное имущество находилось на балансе и в собственности АООТ «Агрохимия», будучи переданным ему в результате приватизации государственного предприятия «Кагальницкагропромхимия». Решением областного комитета по управлению имуществом 19 мая 1994 г. было принято решение № 2390\9 о создании АООТ «Агрохимия» на базе государственного предприятия «Кагальницкагропромхимия». В плане приватизации ГП «Кагальницкагропромхимия» указан железнодорожный тупик 1987 г. ввода в эксплуатацию, первоначальной стоимостью 590 тыс. руб. Эта стоимость соответствует «Акту о приемке в эксплуатацию рабочей комиссией законченного строительством объекта» от 30 ноября 1987 г. Этим документом подтверждается:

а) что Генеральным подрядчиком СМП-162 треста «Севкавтрансстрой» предъявлены к приемке внутриплощадочные ж.д. пути, подъездной путь и реконструкция ст. Злодейская, входящего в состав Прирельсового склада минеральных удобрений Кагальницкой райсельхозхимии ;

б) строительно-монтажные работы осуществлены в сроки: начало – июнь 1984 г., окончание – декабрь 1986 г;

в) предъявленный к приемке ж.д. путь имеет протяженность 3,437 км.;

г) что сметная стоимость строительно-монтажных работ составила 567,86 тыс. руб., оборудования, инструментов и инвентаря 3, 55 тыс. руб., стоимость товарной строительной продукции 559, 92 тыс. руб. Суд не соотнес указанную стоимость со стоимостью «ж\д тупика», указанного в плане приватизации – 590 тыс. рублей, откуда прямо следует, что в состав имущества, внесенного в уставный капитал Кагальницкой райсельхозхимии при ее приватизации, входил и железнодорожный путь всей проектной протяженности, за исключением 749 метров, который был закреплен за станцией Конармейской. Таким образом, на балансе Райсельхозхимии состояла остальная часть подъездного пути от стрелки № 13 до упора, общей длиной 2585 метров. Это подтвердила Сальская дистанция пути Ростовского отделения Северо-Кавказской железной дороги письмом от 16 июля 1998 г. в адрес Фонда имущества Ростовской области. В судебном заседании представитель Северо-Кавказской железной дороги также отрицал принадлежность ему всего спорного участка пути. Этим данным суд надлежащей оценки не дал и вынес решение о частичной недействительности регистрационной записи[22].

Таким образом, спор был разрешен (пусть и небезупречно) в понятийно-правовой системе недвижимого имущества, тогда как факт принадлежности спорного подъездного пути к недвижимости вовсе не является очевидным. Если допустить, что злополучный объект – отнюдь не недвижимое имущество, тогда избранный истцом способ защиты права (действительного или предполагаемого – в данном случае неважно) не может быть использован в принципе. Истцу пришлось бы доказывать недействительность договора купли-продажи и требовать реституции, которая сразу же перерастала бы в проблему надлежащего адресата возвращения предмета продажи. Однако проблема этим не исчерпывается. Гораздо существеннее то, что оспаривание в исковом производстве регистрационных действий государственного органа становится в ряде случаев своего рода альтернативой исковой форме защиты права собственности, чего быть не должно. В литературе верно отмечено: «Из-за отсутствия судебной практики по делам, касающимся государственной регистрации, ни заявители, ни суды не могут правильно определить предмет спора, что в дальнейшем влечет принятие судом решения с нарушением закона и служит основанием для обжалования его в вышестоящих судебных инстанциях. Основной ошибкой в определении предмета спора является рассмотрение в судебном заседании жалоб на действия регистрирующего органа, тогда как на самом деле имеет место спор о праве собственности»[23]. Следует лишь принять во внимание, что неправильное определение предмета спора далеко не всегда связано с отсутствием соответствующей практики и не столько с этим обстоятельством, сколько с тем, что для многих практических ситуаций отсутствуют необходимые теоретические основания

Приведенный пример далеко не единичен. Аналогичные вопросы возникают и в отношении иных так называемых «линейных объектов» (трубопроводов, линий электропередач и т.п.), «вертикально интегрированных объектов» (например, элементов инфраструктуры и инженерного обустройства подземных пространств горнодобывающих предприятий, шахт, рудников и пр.).

Как известно, части не всегда отражают свойства целого, система обладает самостоятельным качеством невыводного характера, то есть не обусловленного полностью качественными характеристиками составляющих ее элементов.

В этом плане определенный интерес представляет сопоставительное изучение регулирования системы объектов гражданских прав по российскому гражданскому законодательству после Октябрьской революции, знающему три кодификации: 1922 года, 1961/1964 года и 1991/1994 - 2001 годов [24].

Первая и третья кодификации гражданского законодательства России, при всем различии конкретно-исторических и экономических процессов и условий, имеют между собою много общего, что вытекает из определенной цикличности российской модернизации, которая представляет собой непрерывный процесс политического и экономического обновления страны в соответствии с зарубежными образцами (и не только классического западного типа), а также своими внутренними традициями и ментальностью. Эта модернизация характеризуется определенной цикличностью, в которой выделяют четыре фазы: реформы, переход к контрреформам, контрреформы, переход к реформам. В циклах российской модернизации 1921 - 1927 и 1991 - 1997 годы - фазы реформ, а в 1928 - 1930 и 1997/98 - 2000 - время перехода к контрреформам. Соответственно этим фазам в истории нашей страны можно выделить периоды новой экономической политики: традиционный НЭП-1 (1921 - 1927 гг.) и НЭП-2 (1991 - 1997 гг.) с соответствующими периодами контрреформ: 1928 - 1930 гг. и 1997/98 - 2000 гг. Обычно этап реформ отличается большим экономическим либерализмом, развитием децентрализации, ослаблением государственной власти, активным поиском новых форм правления, ломкой старых. Контрреформы ревизуют предшествующие реформы, укрепляют центральные органы власти, каждый раз как бы реанимируют имперский характер нашего российского государства и утверждают в регионах ведущую роль центра [25]. Как можно видеть, между периодами реформ, начало которым было положено соответственно в 1921 и в 1991 гг., заключен 70-летний период построения и функционирования огосударствленной экономики социалистического типа, который с учетом приведенной выше периодизации в целом может быть охарактеризован как период контрреформ [26]. Каждый из этих периодов, как уже отмечено, имеет "свою" кодификацию гражданского законодательства:

- Гражданский кодекс Р.С.Ф.С.Р. от 31 октября 1922 года (период НЭП-1);

- Гражданский кодекс РСФСР от 11 июня 1964 г. (период контрреформ);

- Основы гражданского законодательства Союза ССР и республик от 31 мая 1991 г., Гражданский кодекс РФ, часть первая от 30 ноября 1994 г., часть вторая от 26 января 1996 г., часть третья от 26 ноября 2001 г. (период НЭП-2).

Исходя из того, что периоды российской модернизации имеют свою внутреннюю логику и соотносимые типические черты, можно предположить, что первая и третья кодификации периодов реформ, при всем различии конкретно-исторического момента, особенностях экономического и социально-политического положения государства, специфике правовой политики и идеологии каждого периода, должны иметь целый ряд близких, параллельных или даже совпадающих элементов (институтов, норм), причем такие сближения или совпадения объективно необходимы в силу того, что соответствующее кодифицированное законодательство решает задачу регулирования и стимулирования развития однотипных общественных отношений имущественного характера с максимально возможным (в данной конкретной ситуации) использованием товарно-денежных механизмов. В этом плане Гражданский кодекс 1922 года оказывается органически гораздо более совместимым с действующим сегодня гражданским законодательством, нежели с хронологически более близким Гражданским кодексом 1964 г. Убедиться в этом не столь сложно.

Сопоставляя принципы регулирования объектов гражданских прав по новому Гражданскому кодексу с первым Гражданским кодексом РСФСР 1922 года, необходимо отметить, что оба эти закона содержат в своей структуре специальные разделы, посвященные объектам гражданских прав: в ГК 1922 г. это раздел III Общей части "Объекты прав (имущества)"; в ГК 1994 г. это подраздел 3 первого раздела Кодекса "Объекты гражданских прав". Однако этой структурной аналогией сходство данных законов не ограничивается.

Если исходить из сугубо формальных признаков (содержания раздела III), может сложиться мнение, что в законодательстве 1922 г. объекты прав рассматривались только как различные виды имуществ. Действительно, чисто внешне первый российский ГК уделял внимание объектам гражданских прав лишь в том объеме, какой был необходим для исключения отдельных видов объектов из частного оборота. Более того, ст. 20 ГК 1922 г. прямо указывала, что имущество, изъятое из гражданского оборота, может быть объектом гражданского права лишь в тех пределах, в каких это положительно указано законом. Следовательно, при отсутствии таких прямых указаний имущество не рассматривалось в качестве объекта прав. Наиболее последовательно эта идея проводилась в отношении земли, а также национализированных и муниципализированных предприятий. Земля объявлялась достоянием государства и не могла быть предметом частного оборота, владение землей допускалось только на правах пользования. Национализированные и муниципализированные предприятия, их оборудование, железные дороги и их подвижной состав, национализированные суда, а равно национализированные и муниципализированные строения являлись изъятыми из частного оборота и не могли быть отчуждаемы и закладываемы теми органами, в ведении которых они состояли, на это имущество не могло быть обращено взыскание для удовлетворения кредиторов. Помимо этого, из оборота были изъяты оружие (за исключением охотничьего), взрывчатые вещества, воинское снаряжение, летательные аппараты, телеграфное и радиотелеграфное имущество, аннулированные ценные бумаги, спиртные напитки свыше установленной законом крепости и сильнодействующие яды.

В то же время, ст. 22 ГК 1922 г. допускала ограниченный хозяйственный оборот национализированных и муниципализированных предприятий, строений и судов, которые могли быть предметом арендных отношений "в установленном законом порядке". Кроме того, примечанием к этой же статье ГК была предусмотрена возможность отчуждения "по особым правилам" негодных или устаревших частей вышеуказанного имущества.

Необходимо однако напомнить, что первый ГК в послереволюционной России был принят в начале периода "нэповских" реформ, и это обстоятельство не могло не сказаться на том, что за рамками прямых изъятий из гражданского оборота и относительно редких случаев ограничения оборотоспособности объектов прав (охотничье оружие и "огнеприпасы", золотая и серебряная монета, иностранная валюта), регулирование объектов гражданских прав осуществлялось вполне адекватно существовавшим (еще не вполне четким, неустоявшимся) политико-правовым воззрениям той поры. Сам процесс разработки и принятия ГК 1922 г. отражал драматическое противостояние классической частноправовой концепции гражданского права ленинской идее о "новом" гражданском праве, способном работать на социалистическое государство. Тот Гражданский кодекс, который в конечном итоге был принят 31 октября 1922 г., достаточно объективно отражал эту борьбу воззрений. В интересующей нас области объектов гражданских прав названная коллизия проявлялась прежде всего в допущении существования частной собственности как таковой (наряду с национализированной и муниципализированной государственной и кооперативной собственностью) и возможностью пребывания в частной собственности обширного круга объектов прав: предметом частной собственности могли быть: немуниципализированные строения, предприятия торговые, предприятия промышленные, имеющие наемных рабочих в количестве, не превышающем предусмотренного особыми законами; орудия и средства производства, деньги, ценные бумаги и прочие ценности, в том числе золотая и серебряная монета и иностранная валюта, предметы домашнего обихода, хозяйства и личного потребления, товары, продажа коих не воспрещается законом, и всякое имущество, не изъятое из частного оборота (ст. ст. 52, 54). Может быть, отмеченное противоборство и вынужденный компромисс частно-правовых конструкций с идеей предельной социализации гражданского права наиболее явственно выразились в относительно мирном урегулировании ситуации "частная собственность на государственной земле". Статьей 53 ГК 1922 г. земля, (наряду с недрами, лесами, водами, железными дорогами общего пользования, их подвижным составом и летательными аппаратами) была отнесена исключительно к собственности государства. Земельный кодекс Р.С.Ф.С.Р., принятый 30 октября 1922 г., подтвердив, что "все земли в пределах Р.С.Ф.С.Р., в чьем бы ведении они ни состояли, составляют собственность Рабоче - Крестьянского Государства" (ст. 2), тем не менее вполне корректно установил, что землепользователь на своем земельном наделе имеет право: а) вести хозяйственное использование земли способом, избранным им по своему усмотрению… и б) возводить, устраивать и использовать на земле строения и сооружения для хозяйственных и жилищных надобностей. Все сооружения, постройки, посевы и растения и вообще все, соединенное с участком земли, находящимся в пользовании землепользователя, принадлежит ему (ст. ст. 24, 25) [27].

Первый российский ГК под объектами прав понимал прежде всего вещи, хотя в тексте закона содержались упоминания и об иных благах имущественного характера: деньгах, ценных бумагах. В отдельных случаях, применительно к конкретным видам обязательств, в качестве объектов называются, например, услуги, вносимые в виде вклада по договору товарищества (ст. 277). Норм об отнесении к числу объектов гражданских прав каких-либо личных неимущественных благ ГК 1922 г. не содержал [28]. Равным образом не имел он указаний и относительно "исключительных прав" [29].

Если не считать единственного прямого указания в ст. 25 на соотношение главных вещей и принадлежностей, а также косвенных ссылок на потребляемые и заменимые вещи (ст. 279), Кодекс 1922 г. практически не классифицировал объекты прав по их естественным, экономическим либо юридическим признакам. На этом фоне обращает на себя внимание примечание к ст. 21: с отменой частной собственности на землю деление имуществ на движимые и недвижимые упразднено. Такое деление имуществ характерное для развитого гражданского права, ориентированного на классические частно-правовые модели, на самом деле в нашем законодательстве длительное время отсутствовало и было восстановлено лишь в начале второго периода реформ в Основах гражданского законодательства 1991 г.(п. 2 ст. 4). В этот период дихотомия движимых и недвижимых имуществ в определенной степени замещалась установлением дифференцированных правовых режимов средств производства и предметов потребления[30].

Гражданский кодекс РСФСР 1964 г. вслед за Основами гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик от 8 декабря 1961 г. вообще не содержал не только специального раздела, но даже и отдельных норм, которые прямо касались бы объектов гражданских прав. Если вопрос о таковых и поднимался, то лишь в контексте распределения (закрепления) определенных видов имуществ за соответствующими формами собственности и субъектами гражданского права. При этом решающее значение имело положение Основ гражданского законодательства 1961 г. о государственной собственности как основной форме социалистической собственности (ст. 21 Основ), общем достоянии всего советского народа и о государстве как едином собственнике всего государственного имущества. Данное положение, воспроизведенное в ст. 94 ГК РСФСР 1964 г., являлось ключевым для перечисления в ст. 95 Кодекса объектов права государственной собственности в виде неисчерпывающего перечня: земля, ее недра, воды и леса состоят в исключительной собственности государства и предоставляются только в пользование. Государству принадлежат основные средства производства в промышленности, строительстве и сельском хозяйстве, средства транспорта и связи, банки, имущество организованных государством торговых, коммунальных и иных предприятий, основной городской жилищный фонд, а также другое имущество, необходимое для осуществления задач государства. При этом законодательство 1964 г. особо регулировало правовой режим объектов права государственной собственности, отнесенных к основным средствам производства. Прежде всего, здания, сооружения, оборудование и другое имущество, относящееся к основным средствам были выведены из общегражданского оборота установлением особого, определяемого законодательством Союза ССР и постановлениями Совета Министров РСФСР, порядка их передачи другим государственным организациям, а также колхозам, иным кооперативным и другим общественным организациям. Такое государственное имущество не подлежало отчуждению гражданам, кроме отдельных видов имущества, продажа которого гражданам допускалась законодательством Союза ССР и постановлениями Совета Министров РСФСР. Что касается правового режима иного имущества государственных организаций (сырья, топлива, материалов, полуфабрикатов, денежных и иных оборотных средств, а также готовой продукции), распоряжение ими также не может быть охарактеризовано как свободное: они могли участвовать в обороте "в соответствии с целевым назначением этих средств и согласно утвержденным планам" (ст.97 ГК РСФСР 1964 г.). Таким образом, в относительно свободном обращении длительное время могли участвовать лишь весьма ограниченные по составу и объему виды имуществ, принадлежавших колхозам, иным кооперативным организациям, их объединениям, профсоюзам, иным общественным организациям, а также гражданам.

Часто между государственной собственностью на средства производства и огосударствлением экономики ставят знак равенства, утверждая, что сама по себе публичная собственность при социализме есть источник социального угнетения и бесправия личности. Отмечая, что социалистическая собственность (т.е. базис всего социализма) – это лишь последовательное и всеохватывающее отрицание частной собственности на средства производства как «негативный принцип социализма», исключающий возможность правового равенства и права в целом, правовой защиты людей, правовых гарантий и т.д., В. С. Нерсесянц полагает, что в постсоциалистическом обществе отрицание необходимо преобразовать в утверждение с учетом итогов истории, на более высоком уровне: «С позиций права все граждане – наследники социалистической собственности в равной мере и с равным правом. И за каждым гражданином должно быть признано право на равную для всех граждан долю во всей десоциализируемой собственности. Социалистическая собственность тем самым будет преобразована в индивидуализированную гражданскую собственность, и каждый гражданин станет обладателем реального субъективного права на равный для всех минимум собственности. Помимо и сверх этого нового права каждый будет иметь право (в смысле буржуазного права) на любую другую собственность – без ограничительного максимума. Новый, постсоциалистический строй с такой гражданской (цивильной, цивилитарной) собственностью можно в отличие от капитализма и социализма назвать цивилизмом, цивилитарным строем (от латинского слова civis - гражданин)»[31]. До известной степени это действительно так, однако преодоление рудиментов социализма в экономике и социальной сфере предлагаемым способом вряд ли имеет перспективу. Не имея возможности (в рамках данной работы) подвергнуть предложение В. С. Нерсесянца всестороннему анализу, отметим лишь те аспекты, которые наиболее значимы в связи с избранной темой исследования. Проблема заключается, во-первых, в том, что современное правосознание как система руководящих политико-правовых идей и представлений не отказывается и, по всей видимости, в обозримом будущем не сможет отказаться от представления о государстве как о крупнейшем собственнике хотя бы в силу того, что государство есть самостоятельный экономический, хозяйствующий субъект. Примеров такого рода история современных посттоталитарных трансформаций отношений собственности не дает (если, конечно, не выстраивать каких-то некорректных аналогий со схоластическими процедурами ваучерной приватизации и иными не менее бездумными способами перераспределения собственности). Во-вторых же, предложение о введении гражданской собственности как идеальной доли каждого собственника в общей собственности всех граждан наталкивается на концептуальные препятствия собственно-правового характера. Понимаемая таким образом гражданская собственность в виде идеальной доли по природе своей не может быть изъята из общей собственности и не может быть предметом какой-либо сделки, она носит персонально определенный неотчуждаемый характер и принадлежит гражданину от рождения до смерти. То есть это не естественное право каждого человека, а социально-политическое по своему смыслу прижизненное, личное, субъективное, равное для каждого гражданина право на одинаковый для всех минимум собственности. Анализ такого «проектируемого» права показывает, что для него вряд ли удастся отыскать место в системе отношений и субъективных прав, регулируемых и охраняемых по нормам права гражданского (по крайней мере, в традиционном его понимании)[32]. И дело тут не столько в том, что предлагаемое право совмещает несовместные обычно признаки прав имущественных и личных, сколько в том, что рассматриваемая конструкция субъективного права оказывается по сути безобъектной. Доля в праве общей постсоциалистической собственности, конечно, не может рассматриваться в качестве объекта такого субъективного права по целому ряду причин. Прежде всего, доля эта периодически устанавливается в зависимости от общего числа всех граждан, выражает лишь арифметический размер права участия в общей собственности, и не более того. Колебания этой доли в зависимости от достаточно случайного параметра – численности населения – означают, что индивидуальная доля в общем праве то возрастает, то уменьшается независимо от воли лица. Но такое механическое изменение доли в праве противоречит фундаментальному положению о том, что лица приобретают и осуществляют свои гражданские права своей волей и в своем интересе. Это соображение важно и в том плане, что само возникновение такового права никак не обусловлено волей лица и по типу своего генезиса подобно неотделимым от личности неимущественным благам, поскольку возникает в момент рождения гражданина[33]. Но, в отличие от личных благ, которые не только неотделимы от личности, но и неделимы, такое субъективное право изначально конституируется как доля в праве, что характерно только для имущественных прав. Известные цивилистические конструкции общей долевой и общей совместной собственности не приспособлены для решения поставленной задачи. Основанием долевой собственности является договор, невозможный в данном случае (если не иметь, конечно, в виду нечто вроде общественного договора). Основанием совместной собственности обычно выступает закон, и в данном случае им мог бы стать конституционный акт, но – совместная собственность не предполагает определения долей, доля может возникнуть лишь при прекращении общей собственности, а этого в концепции В. С. Нерсесянца категорически происходить не должно. Таким образом, существующий на сегодняшний день проверенный общечеловеческой практикой набор правовых средств цивильного права не способен обеспечить юридическое решение проблемы цивилитарной гражданской собственности в изложенном ее понимании. Самый же принципиальный упрек обсуждаемому предложению состоит отнюдь не в том, что оно не вписывается в имеющуюся в правовом арсенале систему средств юридического регулирования. Основное, что вызывает здесь возражение – это попытка воссоздания на исторически ином этапе развития нашего права и государства взамен «общенародной социалистической» новой «общенародной гражданской» собственности, столь же бессубъектной, как и безобъектной. Гражданское право – это право самоопределяющихся субъектов, индивидов, вступающих по своей воле и в своем интересе в отношения друг с другом по поводу заранее определенных благ, конкретных объектов прав. Гражданское право органически не способно регулировать отношения с неопределенным множеством участвующих лиц по поводу одновременно всего конгломерата объектов гражданских прав, объединяемых по одному лишь признаку прошлой принадлежности к социалистической собственности.

Содержащиеся в действующем законодательстве нормы о публичной (государственной и муниципальной) собственности, несмотря на уже состоявшиеся глубокие изменения социально-экономических условий и политического строя, продолжают иметь важнейшее значение в жизни Российского государства и образуют обособленную и обширную группу норм. В ГК и в иных нормативных актах по этому вопросу имеется немало принципиальных положений о порядке использования государственного имущества. Многие нормы о государственной и муниципальной собственности, как полагает О. Н. Садиков, должны быть отнесены к числу предпринимательских, однако основной правовой механизм использования государственного и муниципального имущества в предпринимательских целях имеет значительные особенности: создание унитарных предприятий, наделенных правом хозяйственного ведения и оперативного управления (ст. 113 - 115 ГК). Кроме того, собственность государства и муниципалитетов может иметь форму учреждений и централизованных фондов со специальными задачами и предназначается для решения управленческих, социальных и иных некоммерческих задач, стоящих перед государством. Специальное и притом развитое гражданско - правовое регулирование здесь неизбежно и необходимо. К сожалению, стройная и четкая система правовых предписаний в этой области пока не сложилась.

Некоторые важные положения об объектах государственной собственности оказались вне ГК и предусматриваются иными законами: Земельным кодексом РФ, Водным кодексом РФ, Законом «О недрах», Лесным кодексом РФ и др. Сложившаяся картина не соответствует роли ГК как основополагающего закона гражданского права, ставит под сомнение отраслевую принадлежность норм о собственности в сфере водного, горного и лесного права и ведет к несогласованностям в содержании и редакции норм действующего законодательства и порядке их использования. По мнению О. Н. Садикова, ГК РСФСР 1964 г., который ныне принято критиковать, содержал общие положения (правда, весьма краткие), относящиеся ко всем объектам государственной собственности (ст. 95), что с точки зрения системы актов гражданского права надо считать правильным[34]. Видимо, это так и есть, однако логика систематизации законодательства и внутренняя логика системы права далеко не всегда совместимы. Исходя из статьи 8 Конституции России, в Российской Федерации признаются и защищаются равным образом частная, государственная, муниципальная и иные формы собственности, что и означает конституционное закрепление ведущей правовой идеи о применении равного масштаба к разным лицам, идеи, которая в материи гражданского права находит свое выражение в наличии общих (т.е. универсальных) положений о праве собственности. В то же время равное признание и защита указанных форм собственности отнюдь не равнозначны установлению унифицированных правовых режимов для объектов гражданских прав, имеющих принадлежность к субъектам публичного и частного права. Такие общие, однотипные режимы мыслимы лишь в отношении объектов, группирующихся преимущественно или даже исключительно по их принадлежности вполне определенным (с типологической, конечно, точки зрения) субъектам. Таким образом, системность объектов гражданских прав предопределена не только их естественными или экономическими свойствами, но и систематикой носителей субъективных прав (субъектов).

Системность объектов гражданских прав по-разному проявляется не только в сравнительно-историческом, но и в сравнительно-правовом плане. Уго Маттеи справедливо отмечает, что существенные различия между правовыми системами наблюдаются не только в терминологии, но и в концептуальной структуре объектов права собственности. «Так, в Германии, в юридико-техническом плане, объектом права собственности могут быть только материальные предметы (ГГУ, Вещи, § 80). Во Франции и в Италии подход иной. В этих странах право собственности может распространяться также и на нематериальные предметы, вроде оригинальной идеи. Однако юриспруденция стран общего права, в меньшей степени склонная к изысканиям в области типологии, на концептуальном уровне не размежевала самое субъективное право собственности и его объект»[35].

Таким образом, под системой объектов гражданских прав следует понимать необходимое, целесообразное, структурно упорядоченное, относительно самостоятельное, гомоморфное системе гражданского права и объективной действительности объединение по содержательным основаниям частей (правовое целое), представляющих собой обобщения юридически значимых признаков, свойств и качеств предметов и явлений объективной и правовой действительности, выступающих в качестве объектов субъективных прав и материальных объектов правовых отношений.

Некоторые дополнительные аспекты системности объектов гражданских прав связаны с задачей их научной классификации. Мы полагаем, что в качестве рабочей гипотезы, имеющей, впрочем, достаточные подтверждения в законодательстве и на практике, может быть предложена следующая систематика объектов гражданских прав.

Все объекты гражданских прав могут быть распределены по трем исходным группам:

- имущественные блага (имущество);

- имущественно - неимущественные блага;

- связанные с личностью неимущественные блага.

В группу имущественных благ входят вещи, деньги, ценные бумаги, имущественные права.

Группа имущественно - неимущественных благ образуется из работ и услуг, объектов интеллектуальной собственности, в том числе исключительных прав на них, информации, служебной и коммерческой тайны. Эти объекты в части своих свойств могут приобретать товарную форму и участвовать в обороте, не утрачивая при этом некоторых признаков, присущих неимущественным благам. Для данных объектов в товарном их виде законодатель зарезервировал понятие «иное имущество».

Третья группа образована нетоварными благами, связанными с личностью их носителя. Часть таких благ является полностью необоротоспособной в силу прямого указания закона (жизнь и здоровье; достоинство личности; личная неприкосновенность; честь и доброе имя; деловая репутация; неприкосновенность частной жизни; личная и семейная тайна; право свободного передвижения, выбора места пребывания и жительства, право на имя; право авторства и т.п.). К таким неотчуждаемым благам тесно примыкают иные объекты, которые принято именовать средствами индивидуализации юридического лица (фирменное наименование) и продукции (наименования мест происхождения товара).

Разумеется, подобная классификация не может исключать, с одной стороны, наличия весьма сложных межгрупповых взаимосвязей и взаимодействий и поэтому является в достаточной степени условной. В ст. 128 ГК законодатель "размежевал" понятия имущества и исключительных прав, вследствие чего соответствующие объекты включены в разные классификационные группы. Но в то же время в иных контекстах закон прямо приравнивает исключительные права к имуществу. Так, в соответствии с п.2 ст. 70 Закона "Об ипотеке", если предметом ипотеки является предприятие и иное не предусмотрено договором, в состав заложенного имущества входят относящиеся к данному предприятию материальные и нематериальные активы, в том числе здания, сооружения, оборудование, инвентарь, сырье, готовая продукция, права требования, исключительные права.

С другой же стороны, существуют чрезвычайно тонкие и "деликатные" отношения между объектами даже в пределах одной и той же классификационной группы. Следует, например, отметить сложные корреляции между понятиями денег, валюты, валютных ценностей, ценных бумаг и вещей. В соответствии со ст. 140 ГК, деньги и валюта используются как понятия тождественные, пока и поскольку речь идет о рубле как законном платежном средстве, обязательным к приему по нарицательной стоимости на всей территории Российской Федерации при осуществлении платежей путем наличных и безналичных расчетов. Это положение подтверждается и ст. 27 Закона "О Центральном банке РФ", в силу которой официальной денежной единицей (валютой) Российской Федерации является рубль. При этом необходимо отметить, что приведенные определения отображают разные функциональные аспекты, связанные с понятием "рубль": если в ГК характеристика рубля раскрывается через его функцию законного платежного средства, то по Закону ""О Центральном банке РФ" рубль - это прежде всего официальная денежная единица (валюта) России. Таким образом, полное раскрытие содержания понятия "деньги" может быть достигнуто лишь с учетом положений как гражданского, так и финансового законодательства.



[1] Могилевский В.Д. Методология систем. – М.: Экономика, 1999. С. 23; см. также: Пригожин И. От существующего к возникающему. – М.: Наука, 1985; Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. – М.: Прогресс, 1986.

[2] Спиридонов Л. И. Теория государства и права. Учебник. – М.: ПБОЮЛ М. А. Захаров, 2001. С. 166 – 167.

[3] См.: Першиц А. И. Проблемы нормативной этнографии. – В кн.: Исследования по общей этнографии. – М., 1979. С. 215 – 219.

[4] См.: Мурашка Л. А. Происхождение и признаки норм родовой общины // Известия Национальной Академии наук Белоруси. Серия: Общественные науки. 1999. № 3. С. 38 – 44.

[5] Ковлер А. И. Антропология права. Учебник для вузов. – М.: Издательство НОРМА, 2002. С. 128.

[6] Ученые-историки отмечают, что в конце 70-х годов ХХ века в отечественной этнологии были предложены понятия первобытной мононормы и мононорматики. Под мононормой понималось недифференцированное, синкретное правило поведения, которое не может быть отнесено ни к области права, ни к области нравственности с ее религиозным осознанием, ни к области этикета, так как соединяет в себе особенности всякой поведенческой нормы. Для действия же в обществе собственно правового регулятора (наряду с биолого-психологическими, брачно-семейным, корпоративно-групповым, мифолого-религиозным и моральным) необходим регулярный прибавочный продукт, поскольку лишь на его основе возможна деятельность руководящей верхушки, отделенной от непосредственных производителей. Как известно, достигается это обычно только на основе производящего хозяйства. Столбовой путь дифференциации общества, приводящий к выделению правового регулятора, связан с земледелием, особенно орошаемым, и скотоводством, а в значительной степени и с горнометаллургическим производством. В последнем случае значительную роль играло сложное ранговое разделение труда, приводившее к особому положению горняков и металлургов во многих обществах. Производство в таких случаях приобретало сложный характер в зависимости от ранга, разделения труда, регламентации взаимосвязей. Строительство крупных общественных сооружений, дорог, оросительных систем, гробниц при участии значительных масс людей не могло совершаться без действия правового регулятора и связанных с ним санкций. – См.: Думанов Х.М., Першиц А.И. Мононорматика и начальное право (статья первая) // Государство и право. 2000. № 1. С. 98 – 103; они же. Мононорматика и начальное право (статья вторая) // Государство и право. 2001. №9. С. 85 – 91. Приведенные наблюдения лишний раз подтверждают, что корни действительного права всецело лежат в эмпирической области, в реальных экономических нуждах общества и лишь затем – в классово-идеологических потребностях правящей верхушки.

[7] Das Partikular-Recht im Verhältnisse zum gemeinen Rechte und der juristische Pantheismus. – Berlin: Verlag von Duncker und Humblot, 1837. SS. 1, 8.

[8] Кант И. Метафизика нравов в двух частях. 1797. - В кн.: Кант И., Гегель Г. В. Ф., Шеллинг Ф. В. И. Немецкая классическая философия. Том 1.- М.: ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс; Харьков: Изд-во Фолио, 2000. С. 45

[9] См. Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). – М.: Аванта+, 2000. С. 251 – 253.

[10] Там же. С. 258 – 259.

[11] См., например: Назаренко Г. В. Общая теория права и государства. Учебный курс для вузов. – М.: Изд-во «Ось-89», 2001. С. 29 – 31.

[12] Алексеев С. С. Восхождение к праву. Поиски и решения. – М.: Издательство НОРМА, 2001. С. 65.

[13] Там же. С. 66 - 67.

[14] Рассматривая структуру права, С. С. Алексеев обратил внимание на то, что даже оставаясь в плоскости нормативного видения права, мы упрощаем проблему, обрисовываем первичные частицы правовой материи в урезанном, «обескровленном» виде, тогда как нормы и их ассоциации оказываются богатыми, юридически насыщенными регулятивными феноменами, которые в процессе регулирования демонстрируют и свою силу, и силу проявляющихся через них принципов, общих правовых начал, иных общих положений (См.: Алексеев С. С. Восхождение к праву. Поиски и решения. – М.: Издательство НОРМА, 2001. С. 72.

[15] См.: Нерсесянц В. С. Философия права. Учебник для вузов. М.: Издательство НОРМА, 2000. С. 68 – 70.

[16] См.: Матееи У. Основные принципы права собственности. // Маттеи У., Суханов Е. А. Основные положения права собственности. – М.: Юристъ, 1999. С. 44.

[17] Там же. С. 113.

[18] К числу таковых следует отнести и юридическую терминологию, возможности которой естественным образом предустановлены лексическим арсеналом того или иного языка и закрепленными за определенными терминами смысловыми полями. Примером сказанному может являться любопытное дело, рассмотренное Федеральным Арбитражным судом Поволжского округа, которое можно кратко назвать «спором о холодильнике». Суть дела заключается в следующем. Учхоз обратился с иском к ООО "Батыр" о признании недействительным договора мены от 6 февраля 1998 г., по которому истец передал ответчику стационарный промышленный холодильник, а ответчик истцу - автомобиль УАЗ. Основанием иска явилось то, что на отчуждение холодильника, который истец считает недвижимостью, не было получено разрешение собственника – отраслевого Министерства РФ, тогда как Учхоз является государственным унитарным предприятием и, в соответствии со ст. 295 ГК РФ, не вправе был распоряжаться принадлежащим ему на праве хозяйственного ведения имуществом без согласия собственника. Решением Арбитражного суда Ульяновской области от 24 сентября 1998 г. в иске отказано на том основании, что спорный холодильник недвижимым имуществом не является. Постановлением апелляционной инстанции того же суда от 30 ноября 1998 г. указанное решение отменено, иск удовлетворен, договор купли - продажи от 6 февраля 1998 г. признан недействительным, стороны возвращены в первоначальное положение, исходя из того, что согласно техпаспорту, спорный холодильник является строением 1 группы капитальности, согласно письму Ульяновского Государственного предприятия технической инвентаризации от 21сентября 1998 г. здание холодильника является недвижимым имуществом. В кассационной жалобе заявитель - ООО "Батыр" - просил постановление апелляционной инстанции отменить и оставить в силе решение суда первой инстанции, ссылаясь на то, что спорный холодильник не является недвижимостью. Кроме того, в силу ст. 302 ГК РФ двусторонняя реституция по договору от 6 февраля 1998 г. невозможна, поскольку ООО "Батыр" является добросовестным приобретателем, а спорное имущество не выбыло из владения истца помимо его воли, даже если предположить, что он не имел права его отчуждать. При проверке законности и обоснованности принятых по делу судебных актов, в соответствии со ст. 162 Арбитражного процессуального кодекса РФ, установлено следующее. По договору истец обязался передать в собственность ответчика холодильник по остаточной балансовой стоимости, а ответчик обязался произвести оплату указанного холодильника в форме бартера автомобилем УАЗ, то есть заключен договор мены, а не купли-продажи. Согласно п.1.1 Устава истца, зарегистрированного 22 июня 1992 г., "Учебно - опытное хозяйство Ульяновского сельскохозяйственного института, именуемое в дальнейшем "Учхоз", является государственным сельскохозяйственным предприятием". Согласно ныне действующему Уставу, зарегистрированному 1 июня 1998 г., истец именуется "Федеральное государственное унитарное предприятие учебно - опытное хозяйство государственного образовательного учреждения Ульяновской государственной сельскохозяйственной академии". В соответствии с ч. 2 ст. 295 ГК РФ "предприятие не вправе продавать принадлежащее ему на праве хозяйственного ведения недвижимое имущество... или иным способом распоряжаться этим имуществом без согласия собственника". Согласно ч. 1 ст. 130 ГК РФ "к недвижимым вещам (недвижимое имущество, недвижимость) относятся земельные участки, участки недр, обособленные водные объекты и все, что прочно связано с землей, то есть объекты, перемещение которых без несоразмерного ущерба их назначению невозможно, в том числе ... здания, сооружения". Документы завода - изготовителя на холодильник, как следует из акта приема - передачи, истцом ответчику не передавались, в материалах дела они также отсутствуют. В связи с этим ответчик представил руководство по эксплуатации камеры холодильной, перечень выпускаемой продукции Алатырского завода низкотемпературных холодильников, где приведены техническое описание конструкции и технические характеристики холодильников, аналогичных спорному. Содержащееся в указанных документах описание конструктивных элементов холодильников совпадает с описанием, содержащимся в техническом паспорте спорного холодильника, составленным Предприятием технической инвентаризации. Из указанных документов усматривается, что холодильник представляет собой холодильную камеру, собираемую из панелей, состоящих из двух (наружного и внутреннего) металлических листов, пространство между которыми заполнено вспененным полиуретаном. Панели крепятся на разборном металлическом каркасе. В комплект поставки входит так же холодильная машина. Холодильник может быть установлен как в помещении, так и на открытом воздухе на бетонных или асфальтобетонных полах или бетонных основаниях. Согласно справке Завода низкотемпературных холодильников ОАО "АЗНК", г. Алатырь, "монтаж холодильника на строительной площадке осуществляется быстро и не требует больших затрат, без трудоемких работ. Так как конструкции холодильника сборны, то возможен ремонтаж и перенос холодильника на новое место". Из руководства по эксплуатации камеры холодильной следует, что монтаж, пусконаладочные работы и техническое обслуживание камеры должно проводиться специалистами организаций, обслуживающих торгово - холодильное оборудование. Исходя из изложенных данных, судебная коллегия пришла к выводу о том, что спорный объект не относится к недвижимости, поскольку является оборудованием, перемещение которого возможно без несоразмерного ущерба его назначению при условии, что демонтаж, монтаж и пуско - наладочные работы будут проведены специалистами соответствующих организаций, обслуживающих торгово - холодильное оборудование. Тот факт, что в техническом паспорте Бюро технической инвентаризации спорная холодильная камера названа строением, а в письме Ульяновского государственного предприятия технической инвентаризации зданием, не дает оснований причислить ее к недвижимости, поскольку основным критерием недвижимого имущества согласно ч. 1 ст. 130 ГК РФ является невозможность его перемещения без несоразмерного ущерба его назначению. В данном случае этого критерия нет. При таких обстоятельствах согласие собственника на совершение рассматриваемой сделки не требовалось и оснований для признания ее недействительной не имеется (Постановление Федерального арбитражного суда Поволжского округа от 26 февраля 1999 г. по делу № А 72-2212/98-Кд136/1).

[19] См., например: Брауде И. Л. Договор подряда // Отдельные виды обязательств. – М., 1954. С. 222; Иоффе О. С. Обязательственное право. – М.: Юридическая литература, 1975. С. 158 – 159; Калмыков Ю. Х. Правовое регулирование хозяйственных отношений (Вопросы гражданского законодательства). Саратов: Издательство Саратовского ун-та, 1982. С. 169 – 172; Корнеев С. М. Договор о снабжении электроэнергией между социалистическими организациями. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. – М., 1953. С. 14; Садиков О. Н. Правовые вопросы газоснабжения. – М., 1961. С. 158 – 159; Шафир А. М. Энергоснабжение предприятий (правовые вопросы). М.: Юридическая литература, 1990. С. 7.

[20] См., например: Цитович П. П. Очерк основных понятий торгового права. – М.: АО «Центр ЮрИнфоР», 2001. С. 318 – 328.

[21] См.: Klibanski G. Handbuch des gesamten russischen Zivilrechts. – Berlin: Vereinigte Verlagsanstalten Gustav Braunbeck & Gutenberg-Druckerei AG, 1911. S. 143.

[22] Дело Арбитражного суда Ростовской области № А 53-16299\2001-с5-38. Необходимо попутно обратить внимание на то, что иск о недействительности регистрационной записи как таковой, по нашему мнению, вряд ли возможен, так как последняя есть чисто техническая операция.

[23] Обзор судебной практики по спорам с участием Московской областной регистрационной палаты. / В кн.: Вопросы государственной регистрации прав на недвижимое имущество и сделок с ним. Сборник № 5.- М.: Виоланта, 1999. С. 376.

[24] Третья кодификация гражданского законодательства России, помимо частей первой, второй и третьей действующего Гражданского кодекса РФ, включает в себя Основы гражданского законодательства Союза ССР и республик от 31 мая 1991 г., действовавшие на территории Российской Федерации с 3 августа 1992 г. в соответствии с Постановлением Верховного Совета Российской Федерации от 14 июля 1992 г. № 3301-1 "О регулировании гражданских правоотношений в период проведения экономической реформы", Постановлением Верховного Совета Российской Федерации от 3 марта 1993 г. № 4604-1 "О некоторых вопросах применения законодательства Союза ССР на территории Российской Федерации", а также Федеральными законами от 30 ноября 1994 г. № 52-ФЗ "О введении в действие части первой Гражданского кодекса Российской Федерации", от 26 января 1996 г. № 15-ФЗ "О введении в действие части второй Гражданского кодекса" и некоторыми иными федеральными законами.

[25] См: Рогачев А. Г. Два НЭПа, две России // Экономика и Жизнь - Сибирь. Январь 2000 г. № 2. (116).

[26] Разумеется, данное наименование применительно к столь значительному и сложному историческому периоду существования Советского государства, охватывающему коллективизацию, индустриализацию, годы Великой Отечественной войны, послевоенного строительства и т.д., носит условный характер и означает не отсутствие реформ вообще, а отсутствие реформ либерального рыночного характера и/или противодействие таковым.

[27] Правда, срок пользования городскими земельными участками был ограничен так называемым "правом застройки" 49 годами для каменных и 20 годами для прочих строений (ст. 71 ГК 1922 г.)

[28] При подготовке проекта Кодекса Межведомственное совещание при Народном комиссариате юстиции, состоявшее из видных юристов преимущественно старой формации, выдвигало предложение о включении в Кодекс норм о защите "доброго имени". Однако, Наркомюст посчитал, что требование защиты нематериальных благ является модной тенденцией буржуазного гражданского права, и этот довод решил судьбу предложения.

[29] Регулирование таких прав начинается несколько позже в Основах авторского права СССР от 30 января 1925 г.

[30] Об этом подробнее см. в Главе 2.

[31] Нерсесянц В. С. Философия права. Учебник для вузов. – М.: Издательство НОРМА, 2000. С. 337.

[32] Нужно заметить, что духовный поиск учеными возможности реализации принципов социальной справедливости в постсоциалистическом обществе приводит и к иным аналогичным предложениям. Так, академик Д. Львов и др. выдвинули идею так называемой «системы национального имущества», исходящую из применения инструментов, свойственных акционерному законодательству. Общенациональный характер этого имущества должен был бы, по их предложению, удостоверяться именными акциями, которыми все члены общества владели бы коллективно, а реальное хозяйственное использование национальных имуществ опиралось бы на привлечение арендных механизмов (см.: Львов Д., Гребенников Г. и др. // Вопросы экономики. 1995. № 9.).

[33] Мы не рассматриваем здесь такую техническую подробность, как невозможность корректного определения доли каждого родившегося лица в условиях, когда численность населения устанавливается лишь на определенные, достаточно значительные периоды времени.

[34] См.: Садиков О. Н. О системе норм Гражданского кодекса // Журнал российского права. 1998. № 1. С. 37.

[35] См.: Маттеи У. Указ. соч. С. 113 – 114.

 

6. Гражданские правоотношения и объекты гражданских прав: межсистемные связи

Гражданское законодательство России в качестве оснований возникновения гражданских прав и обязанностей указывает, с одной стороны, на основания, предусмотренные законом и иными правовыми актами, с другой стороны, на действия граждан и юридических лиц, которые, хотя и не предусмотрены законом или такими актами, но в силу общих начал и смысла гражданского законодательства порождают гражданские права и обязанности. Таким образом, данные основания могут быть отнесены к двум достаточно самостоятельным и количественно неравноценным группам, одну из которых (большую) составят непосредственно легальные основания, другую (меньшую) - основания, вытекающие из наиболее принципиальных положений гражданского закона. Так, в силу п. 1 ст. 8 ГК РФ гражданские права и обязанности возникают:

1) из договоров и иных сделок, предусмотренных законом, а также из договоров и иных сделок, хотя и не предусмотренных законом, но не противоречащих ему;

2) из актов государственных органов и органов местного самоуправления, которые предусмотрены законом в качестве основания возникновения гражданских прав и обязанностей;

3) из судебного решения, установившего гражданские права и обязанности;

4) в результате приобретения имущества по основаниям, допускаемым законом;

5) в результате создания произведений науки, литературы, искусства, изобретений и иных результатов интеллектуальной деятельности;

6) вследствие причинения вреда другому лицу;

7) вследствие неосновательного обогащения;

8) вследствие иных действий граждан и юридических лиц;

9) вследствие событий, с которыми закон или иной правовой акт связывает наступление гражданско-правовых последствий.

При этом лишь "иные действия граждан и юридических лиц", а также "иные сделки, хотя и не предусмотренные законом, но не противоречащие ему" могут рассматриваться в качестве оснований, не имеющих непосредственно легального характера, но в силу общих начал и смысла гражданского законодательства порождающих гражданские права и обязанности. Иные "легальные" основания представлены в законе в качестве обстоятельств, достаточных самих по себе для возникновения тех или иных гражданских прав и обязанностей и поэтому в известной степени изолированных, обособленных друг от друга. Однако, как писал С. С. Алексеев, "право является цельным системным образованием, единым организмом, которому свойственны иерархическое строение, интегративные (интегральные) качества, генетические и функциональные связи и т.д.) [1]. Системный и интегральный характер права вообще и гражданского права как одной из базовых его отраслей в частности позволяют предположить, что определенные взаимосвязи должны существовать и между разными основаниями возникновения гражданских прав.

Действительно, без учета внутренней системности гражданского права весьма затруднительно понять, в чем состоит различие между такими самостоятельными основаниями, как договоры и иные сделки, предусмотренные законом, с одной стороны, и приобретение имущества по основаниям, допускаемым законом, с другой. Судебное решение как особый юридический факт, устанавливающий гражданские права и обязанности, представляет собой интегральное правовое явление, образующееся в результате сочетания действия норм материального и процессуального права и способное вбирать в себя, "поглощать" иные материальные основания возникновения гражданских прав, например, сделки, договоры и др. Так, при наличии разногласий сторон по условиям договора, если такой спор подведомственен суду, обязательства сторон будут считаться измененными с момента вступления в законную силу решения суда (п.3 ст. 453). В данном случае судебное решение как бы вбирает в себя в "снятом" виде предшествующее основание уже существующего гражданского правоотношения: договор.

С системой оснований возникновения гражданских прав и обязанностей связаны две весьма актуальные проблемы, одна из которых восходит к спорным моментам общей теории правоотношения, вторая же сопряжена с отраслевой принадлежностью основания. Как нам представляется, две эти линии исследования в определенной точке пересекаются.

Принятое в догме гражданского права разделение вещных и обязательственных прав имеет почти аксиоматическое значение для внутренней систематики гражданского законодательства и строения его главнейшего кодифицированного акта - Гражданского кодекса РФ. Две основные подотрасли гражданского права - право собственности и другие вещные права (раздел II ГК РФ) и обязательственное право (разделы III и IV ГК РФ) опираются на эту дихотомию. Однако уже достаточно давно подмечено, что взаимная оппозиция прав вещных и обязательственных не имеет абсолютного характера. Согласно точному замечанию Ю. С. Гамбарова, сделанному еще в 1913 году, "коренная противоположность вещных и обязательственных прав выражается резко только на первых ступенях развития права, когда все права выступают в гражданской жизни в своей конкретной оболочке и в строго типических формах", а в дальнейшем "вещные и обязательственные права взаимно обусловливаются и часто переходят друг в друга"[2]. . На это обстоятельство в разное время обращали внимание многие ученые. В частности, опираясь на принятое в римском праве деление вещей на телесные (res corporales) и бестелесные (res incorporales), М.И. Брагинский справедливо указал на то, что «признание объектом соответствующего правоотношения «вещи» становится в ряде случаев слишком узким. Речь идет о том, что хотя в принципе вещным правоотношениям присущи такие особенности, в частности, как «следование права за вещью», а равно возможности использования таких средств защиты, как виндикационные и негаторные требования, эти же правоотношения могут включать в себя определенные права на действия второй стороны в правоотношении»[3]. Проблема, однако, состоит не в том, что имущественное право может выступать в качестве объекта правоотношения (данное положение почти аксиоматично), а в том, что такое право при известных условиях приобретает ряд важнейших вещно-правовых характеристик, как бы «отрываясь», обособляясь от своего обязательственного основания, приобретая возможность относительно автономного существования вне рамок первоначального обязательства, но в некоторой связи с последним. В результате возникает "обязательственная квазивещь", явление, изученное еще совершенно недостаточно. В весьма содержательной работе И. Гумарова высказано мнение о том, что закон наряду с вещами как предметами материального мира допускает параллельное существование нематериальных "вещей", например, денег и ценных бумаг, которые могут иметь как наличную (документарную), так и безналичную (бездокументарную) форму. Поскольку объектами права собственности являются лишь вещи, можно предположить, что законодатель допускает наделение некоторых имущественных прав (прямо вещами не называемых) свойствами вещи и, значит, соответственно признание их косвенно - через "вещь" - объектами права собственности [4].

Если эту мысль логически продолжить, то получится, что эти "нематериальные вещи", "квазивещи", а по сути своей имущественные права становятся объектами права собственности, следовательно - объектами абсолютных проприетарных правоотношений. Но, как известно, догматическая конструкция абсолютного правоотношения базируется на том обстоятельстве, что управомоченному субъекту противостоит неопределенно большой круг лиц, единственная пассивная обязанность любого из которых состоит в воздержании от нарушений абсолютного права. Активных обязанностей по отношению к управомоченному субъекту никто не имеет, своих интересов носитель абсолютного права достигает без стороннего посредства.

Деление правовых отношений на абсолютные, относительные и общие (общерегулятивные) традиционно считается одной из основных классификаций в теории права [5].

В литературе часто и справедливо отмечается, что "деление гражданских правоотношений на абсолютные и относительные носит в значительной степени условный характер, поскольку во многих гражданских правоотношениях сочетаются как абсолютные, так и относительные элементы"[6], например, таким сочетанием характеризуются права арендатора, доверительного управляющего и др. Действительно это так, но, тем не менее, одним лишь сочетанием указанных элементов невозможно описать правовой режим многих имущественных прав, приобретающих квазивещный характер. Самое важное в этой проблеме заключается в том, что имущественное право (требование), всегда имеющее персонифицированного должника и вследствие этого реализуемое в норме через обязательственное (относительное) правоотношение по каким-то причинам настолько приближается к вещному абсолютному праву, что и способы его осуществления и защиты приобретают соответствующие черты.

По мнению Р. З. Лившица, простая и четкая конструкция обязательственного правоотношения некогда хорошо охватывала разнообразные жизненные ситуации, однако "выяснилось, что далеко не все правоотношения сводятся к двусторонней связи с взаимно корреспондирующими правами - обязанностями. Взаимоотношения в области прав человека, в области так называемых абсолютных прав (например, право собственности), отношения граждан с органами власти и управления, процессуальные отношения и многие - многие другие не укладывались в русло привычного двустороннего правоотношения. Была предпринята попытка разделить правоотношения на регулятивные (привычная модель прав - обязанностей) и охранительные (все остальные). Но ничего кроме новых терминов эта попытка не принесла. Да и само деление правоотношений вряд ли корректно… ясно, что каждое правоотношение несет в себе как регулятивные, так и охранительные элементы. Сплошь и рядом регулирование сводится именно к охране." И далее следует вывод: "Общественная практика и опыт правового регулирования породили отношения с неопределенным кругом участников. Так, при использовании в качестве средства правового регулирования запрета это средство распространяется на неопределенный круг участников… Многие права человека в их регламентации охватывают неопределенный круг как управомоченных, так и обязанных лиц (все граждане имеют то или иное право, никто не может препятствовать осуществлению этого права… В этих ситуациях механизм замкнутого правоотношения и теория элементарного правоотношения уже не могут быть использованы. В этих случаях нужно говорить о реализации правовых норм не через правоотношения… Реализация норм через правоотношения и вне их - два самостоятельных равноценных пути применения права. Каждый из этих путей связан с определенными группами общественных отношений и с определенными правовыми средствами"[7].

Можно согласиться с Р. З. Лившицем в том, что обязательственные правоотношения по своей природе не способны охватить все многообразие регулируемых правом социальных отношений, значительная часть которых не может быть сведена к двусторонней связи персонально определенных субъектов со взаимно корреспондирующими правами и обязанностями. Но значит ли это, что какая-то группа общественных отношений с неопределенным кругом участников - это те самые абсолютные правоотношения, которые обычно по субъектной структуре и по характеру субъективного права противополагаются относительным (обязательственным) правоотношениям? Кроме того, вряд ли диахроническая последовательность становления разных видов правовых отношений могла быть такой, как полагал Р. З. Лившиц. Обязательственные правоотношения исторически не могли предшествовать возникновению отношений абсолютных, поскольку оборот материальных благ в любой обязательственно-правовой системе (динамика имущественных отношений) возможен лишь в той мере, в какой уже существуют правовые или иные (обычные, традиционные) средства закрепления тех или иных ценностей за конкретными субъектами - участниками оборота (статика имущественных отношений). Видимо, явление, именуемое "абсолютным правоотношением", и характеризуемое неопределенным кругом обязанных лиц, лишь в силу традиции именуется правоотношением и должно быть отнесено к способам непосредственного осуществления права минуя правоотношения.

Представляется обоснованной позиция тех ученых, которые полагают, что в отличие от всеобщих прав и обязанностей, специфика правоотношений состоит в том, что общий масштаб поведения, заключенный в норме права, в правовом отношении конкретизируется и по лицам, и по содержанию правомочий (юридических обязанностей) в зависимости от совершенно конкретных обстоятельств. Прав был Л. С. Явич, писавший: "Структура правоотношений (связь между конкретными носителями прав и обязанностей) такова, что исключает возможность существования правовых отношений с неопределенным составом управомоченных и обязанных участников. Если употреблять традиционный термин, то любое правоотношение является относительным" [8]. Приняв данное положение в качестве исходного, следует определиться в том, что же представляют собой те самые "абсолютные" права и каков механизм их реализации, коль скоро их осуществление не требует использования юридической формы правоотношения.

По нашему мнению, сущность такого права состоит в установлении определенного рода правовой связи непосредственно между субъектом права и его (права) объектом. В своем капитальном труде "Основные правовые системы современности" Рене Давид, рассматривая социалистическое право в типологии иных правовых систем, отметил, что, "отказываясь от романских традиций, советские юристы исходят из того, что право всегда регулирует отношения между людьми; существование права, соединяющего лицо и вещь, собственника и объект собственности, трактуется ими как буржуазный подход"[9]. Представляется, что такая субъект - объектная связь в действительности не только возможна, но и более того - необходима. В дореволюционной российской цивилистической доктрине такая связь чаще всего признавалась и характеризовалась как господство лица над вещью. Так, Д.И. Мейер, характеризуя предмет гражданско-правовой сделки, предъявлял к таковому следующие требования: предмет сделки должен иметь юридическое значение и представлять собой некий имущественный интерес в плане юридического отношения человека к материальному миру, должен быть оборотоспособен, не противен законам и нравственности и должен допускать физическую возможность совершения действия, предмета сделки[10].

Е. Н. Трубецкой полагал, что понятие вещи, объекта права вытекает из возможности подчинения такой внеюридической реалии господству лица, являющегося субъектом права: «под вещами в юридическом смысле следует понимать все предметы внешнего несвободного мира, уже существующие или ожидаемые в будущем, которые могут быть подчинены господству лиц, признаваемых субъектами права… и могут служить в качестве средств его целям». При этом, по мысли автора, «вещью в смысле объекта права может быть только то, что доступно господству лица или совокупности лиц, соединившихся вместе. Способность человека подчинять своему господству предметы внешнего мира заключена в определенные границы, вытекающие отчасти из свойств человека, отчасти из природы самих вещей. Все то, что находится вне этих пределов, не может быть объектом права»[11]. О наличии непосредственной идеальной (юридической) связи между лицом и вещью говорил также И. А. Покровский[12]. Сочувственное отношение к идее прямого субъект - объектного правового взаимодействия встречается и у некоторых современных отечественных авторов. Так, например, М. В. Чередникова полагает, что вещные права представляют собой построение отношений к вещам по типу субъективных индивидуальных прав, сущность которых заключается в известной юридической обеспеченности возможности действовать по своему желанию [13]. Несколько иначе смотрит на этот вопрос В. П. Камышанский, который в экономическом отношении собственности различает отношения между людьми по поводу определенного имущества и отношение лица к присвоенному имуществу[14].

Эти прямые правовые субъект - объектные связи, взятые в их конкретном выражении, имеют свою структуру, свои объекты, свои основания, свою систему правомочий и ограничений и, как следствие, свою типологию. Так, например, субъект - объектные связи при реализации права собственности единственным собственником и сособственниками (в случае общей долевой или совместной собственности) выглядят по-разному. Не совпадает характеристика таких связей даже по отношению к близкородственным объектам, входящим в общую классификационную группу имущества как объекта гражданских прав в соответствии со ст. 128 ГК РФ: вещам, деньгам, ценным бумагам. Еще более своеобразным строение рассматриваемых связей будет выглядеть применительно к "дематериализованным вещам" - безналичным денежным средствам и бездокументарным ценным бумагам, на которые по аналогии часто распространяют юридический режим права собственности. И, наконец, совершенно иначе выстраивается правовая связь между субъектом имущественного права требования и самим этим требованием как экономической ценностью - объектом гражданских прав.

Однако система объективного права далеко не всегда готова к адекватному отражению в своих нормах наличия таковых связей и их специфики, в связи с чем в некоторых случаях правоприменитель вынужден "втискивать" свои выводы в прокрустово ложе закона, не адаптированного к объективно изменившимся экономическим условиям.

Показательным в этом отношении является Постановление Конституционного суда РФ от 16 мая 2000 г. № 8-П по делу о проверке конституционности отдельных положений пункта 4 статьи 104 ФЗ "О несостоятельности (банкротстве) в связи с жалобой компании "Timber Holdings International Limited" (далее - заявитель). Как следует из материалов дела Арбитражный суд Вологодской области признал общество с ограниченной ответственностью "Судский ЛДК-А" несостоятельным (банкротом) и в целях обеспечения требований кредиторов открыл конкурсное производство. Формируя конкурсную массу, конкурсный управляющий не включил в нее котельную, входившую в принадлежащий должнику производственный комплекс, признав, что она относится к числу объектов, жизненно необходимых для поселка Суда Череповецкого района Вологодской области, поскольку является для него единственным источником теплоснабжения, и потому в силу статьи 104 Федерального закона "О несостоятельности (банкротстве)" должна быть передана соответствующему муниципальному образованию. Статья 104 Федерального закона от 8 января 1998 года "О несостоятельности (банкротстве)", определяя правовой режим имущества должника, которое не включается в конкурсную массу, устанавливает, в частности, что жилищный фонд социального использования, детские дошкольные учреждения и объекты коммунальной инфраструктуры, жизненно необходимые для региона, подлежат передаче в предусмотренном пунктами 1 - 3 данной статьи порядке соответствующему муниципальному образованию (пункт 4) по фактическому состоянию без каких-либо дополнительных условий (пункт 5). Решение конкурсного управляющего было оспорено основным кредитором ООО "Судский ЛДК-А" - компанией "Timber Holdings International Limited" в Арбитражном суде Вологодской области, который отказал в удовлетворении требований истца о признании недействительной передачи котельной либо выплате ее стоимости, обосновав свой отказ ссылкой на статью 104 Федерального закона "О несостоятельности (банкротстве)". В своей жалобе в Конституционный Суд Российской Федерации заявитель утверждал, что исключение того или иного имущества должника из конкурсной массы и передача его муниципальному образованию отражается в конечном счете на полноте удовлетворения требований кредитора, лишая его части причитающихся ему денежных средств. Такое изъятие, по мнению заявителя, означает, по существу, не что иное, как принудительное - в силу закона - отчуждение частной собственности без предварительного и равноценного возмещения, что противоречит требованиям статьи 35 (часть 3) Конституции Российской Федерации. Конституционный суд отметил, что в конкурсном производстве реализация входящих в конкурсную массу материальных объектов и прав требования осуществляется с целью распределения вырученных на торгах денежных средств между кредиторами, поэтому предусмотренная пунктом 4 статьи 104 Федерального закона "О несостоятельности (банкротстве)" передача названных в нем объектов муниципальным образованиям затрагивает также имущественные права и законные интересы кредиторов. В силу статьи 35 (часть 3) Конституции Российской Федерации никто не может быть лишен своего имущества иначе как по решению суда; принудительное отчуждение имущества для государственных нужд может быть произведено только при условии предварительного и равноценного возмещения. Использованным в данной статье понятием "имущество" в его конституционно - правовом смысле охватываются, в частности, вещные права и права требования, в том числе принадлежащие кредиторам. Такой подход, как было отмечено, содержится в Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 17 декабря 1996 года по делу о проверке конституционности пунктов 2 и 3 части первой статьи 11 Закона Российской Федерации от 24 июня 1993 года "О федеральных органах налоговой полиции" и корреспондирует толкованию этого понятия Европейским Судом по правам человека, которое лежит в основе применения им статьи 1 Протокола N 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Отсюда Конституционным судом был сделан вывод о том, что права требования и законные интересы кредиторов в рамках конкурсного производства в процедуре банкротства подлежат защите в соответствии со статьей 35 (часть 3) Конституции Российской Федерации. Исключение названных объектов из конкурсной массы и передача их - в силу прямого предписания закона - муниципальным образованиям является допустимым ограничением права частной собственности должника, которое осуществляется в целях защиты прав и законных интересов других лиц (статья 55, часть 3, Конституции Российской Федерации). При этом, однако, не могут не учитываться и частные интересы, в том числе интересы должника и кредиторов в рамках конкурсного производства. В этом смысле положения пункта 4 статьи 104 Федерального закона "О несостоятельности (банкротстве)" представляют собой чрезмерное, не пропорциональное конституционно значимым целям, а потому произвольное ограничение права собственности должника и, следовательно, конкурсного кредитора в конкурсном производстве и умаляют конституционное право частной собственности, т.е. противоречат статье 55 (части 2 и 3) Конституции Российской Федерации. В связи с этим законодателю надлежит, исходя из принципов правового государства, регламентировать условия перехода права собственности, в частности его утраты, на основе юридического равенства и справедливости в соответствии с Конституцией Российской Федерации.

В рамках предпринятого нами анализа обращает на себя внимание, что Конституционный суд подтвердил свою позицию о том, что использованным в статье 35 Конституции России понятием "имущество" в его конституционно - правовом смысле охватываются, в частности, вещные права и права требования, в том числе принадлежащие кредиторам. Это положение представляется бесспорным. Но вместе с тем не выглядит столь уж однозначной возможность распространения юридического режима права собственности на права требования, входящие в круг имущества субъекта.

На наш взгляд, в большей мере соответствует действительному положению вещей признание того обстоятельства, что в режимном плане глубокое различие между вещными и обязательственными правами не стирается практически никогда. Ведь если исходить из обратного, то представленный выше "биполярный" ареал понятия имущества неизбежно трансформируется в "униполярный", для которого нет необходимости различать вещь и требование, деньги наличные и безналичные, ценные бумаги классические и бездокументарные. И тогда самодостаточным центром системы объектов гражданских прав становится имущество как таковое, безотносительно к бесчисленному множеству индивидуально-конкретных проявлений вещей, прав и иных внеюридических объектных реалий, которые станут выполнять лишь роль подсобного эмпирического материала для построения понятия, обобщающего частные признаки и свойства этих реалий - понятия имущества. Именно тогда понятия "права на имущество" и "имущественного права" совпадают по объему и содержанию и приобретают общую направленность на единый для них объект - "имущество в чистом виде". Думается, что такое допущение, будь оно реализовано на практике, имело бы разрушительные последствия для механизма правового регулирования.

Диалектика общего, особенного и единичного в применении к рассматриваемой области позволяет разворачивать данную познавательную операцию и в отношении иной группы объектов, которые принято именовать нематериальными благами. Так, к последним в силу ст. 150 ГК РФ отнесены жизнь и здоровье, достоинство личности, личная неприкосновенность, честь и доброе имя, деловая репутация, неприкосновенность частной жизни, личная и семейная тайна, право свободного передвижения, выбора места пребывания и жительства, право на имя, право авторства, иные личные неимущественные права и другие нематериальные блага, принадлежащие гражданину от рождения или в силу закона. То обстоятельство, что все эти права, обладающие рядом общих для них признаков, охватываются более общим понятием нематериальных благ, вовсе не исключает достаточно автономного содержания и существования каждого из них, в том числе и специфических способов защиты нарушенного права. Попытки осуществлять воздействие на общественные отношения нормами объективного права с использованием понятийного аппарата, отражающего признаки более абстрактные, чем это необходимо по существу конкретного общественного отношения, способны нанести серьезный урон глубине и эффективности правового регулирования. Ведь необходимо иметь в виду, что понятия "имущества" и "нематериальных благ" на отраслевом гражданско-правовом уровне могут быть объединены еще более общим понятием объектов гражданских прав, которое, в свою очередь, на высшем - конституционном - уровне охватывается категорией прав и свобод человека и гражданина (гл. 2 Конституции РФ). Разумеется, внутриотраслевые межобъектные корреляции и их соотношение с нормами Конституции не только возможны, но и необходимы, и на практике к ним прибегают достаточно часто. Так, рассматривая вопросы защиты права на неприкосновенность частной жизни, В.Н. Лопатин, ссылаясь на целый ряд конституционных положений (ст. ст. 21, 22, 23, 24, 25 Конституции РФ), пришел к выводу о том, что "право на неприкосновенность частной жизни, подобно праву собственности или авторскому праву, является сложным по составу правовым институтом и состоит из отдельных правомочий индивида"[15]. Но ведь представляется ясным, что при известном подобии указанных прав каждое из них имеет свое уникальное содержание (комплекс правомочий), свою область существования и свои средства и способы защиты. Юридический инструментарий (в том числе и понятийный аппарат), с которым законодатель и правоприменитель подходят к разрешению конкретных ситуаций, связанных с тем или иным объектом субъективного права, должен отражать в нормах объективного права необходимые и достаточные признаки процессов и явлений, составляющих сущность регулируемых правовых отношений. Следует иметь в виду, что ведущие цивилистические правовые школы так или иначе всегда исходили из того, что систематическое подразделение прав в зависимости от их объектов относится к одной из наиболее фундаментальных классификаций в гражданском праве[16]. Видимо, и сейчас нет оснований пренебрегать этой по сути своей теоретической аксиомой.

Осуществляемое законодателем очень специфическое познание действительности в целях наиболее эффективного урегулирования общественных отношений должно отражать эту действительность в особых формах, учитывающих нормативный характер права. По этой причине нам не представляется достаточно убедительным распространение Конституционным судом режима права собственности и свойственных ему способов защиты на имущественные права, бесспорно, входящие в понятие имущества.

В своем диссертационном исследовании Анишина В. И. справедливо отмечает: «Правовые последствия признания конкретной нормы неконституционной кроме устранения данной нормы из массива действующего законодательства означают, что Конституционным судом дана соответствующая оценка правовой позиции законотворческих органов, принимающих аналогичные нормы. Понятия «оспариваемая норма» и «предмет рассмотрения» в конституционном судопроизводстве не совпадают: на примере конкретной оспоренной нормы Конституционный суд рассматривает определенную, значимую юридическую проблему (предмет рассмотрения). Правовая позиция Конституционного суда представляет собой выявленный на примере исследования конституционности оспоренной нормы принцип решения аналогичной группы дел»[17]. В рассмотренной выше ситуации оспариваемой нормой явились положения пункта 4 статьи 104 Федерального закона "О несостоятельности (банкротстве)", предмет же рассмотрения Конституционного суда может быть определен как возможность установления в подобных случаях справедливой, соразмерной компенсации, обеспечивающей баланс публичных и частных интересов, не нарушающей вытекающего из статьи 35 (часть 3) Конституции Российской Федерации требования о предварительном и равноценном возмещении за отчуждаемое в публичных целях имущество. Дав положительный ответ на поставленный вопрос, то есть создав принцип решения аналогичной группы дел, Конституционный суд в то же время высказался и по вопросу, который не входил ни в содержание оспоренной нормы, ни в предмет рассмотрения по данному делу. Данное обстоятельство объясняется, по всей видимости, тем, что признав неконституционность оспоренной нормы и обнаружив в связи с этим пробел в правовом регулировании, Конституционный суд в соответствии с частью четвертой статьи 79 Федерального конституционного закона "О Конституционном Суде Российской Федерации" указал на необходимость непосредственного применения Конституции РФ исходя из закрепленных Конституцией Российской Федерации принципов защиты частной собственности, включая недопустимость ее чрезмерного ограничения (статья 8, часть 2; статья 35 и статья 55, часть 3), что предполагает выплату должникам - собственникам передаваемых объектов разумной компенсации, и в этом плане постановление совершенно точно отражает содержание соответствующего конституционного положения. Однако сделанный Конституционным судом вывод о том, что права требования и законные интересы кредиторов в рамках конкурсного производства в процедуре банкротства также подлежат защите в соответствии со статьей 35 (часть 3) Конституции Российской Федерации представляется несколько поспешным. Дело в том, что предметом рассмотрения суда не являлся вопрос о возможности распространения на права требования (в составе имущества должника или его кредиторов) положений Конституции РФ юридического режима права собственности, включая специфические "собственнические" способы защиты таких имущественных интересов. В соответствии со ст. 74 Федерального конституционного закона "О Конституционном суде", Конституционный Суд РФ принимает решение по делу, оценивая как буквальный смысл рассматриваемого акта, так и смысл, придаваемый ему официальным и иным толкованием или сложившейся правоприменительной практикой, а также исходя из его места в системе правовых актов. Конституционный Суд Российской Федерации принимает постановления и дает заключения только по предмету, указанному в обращении, и лишь в отношении той части акта или компетенции органа, конституционность которых подвергается сомнению в обращении.

Подобный вывод мог бы следовать из толкования Конституционным судом соответствующих положений Конституции РФ, как это предусмотрено ст. ст. 105, 106 Федерального конституционного закона "О Конституционном суде", однако в данном конкретном случае толкование норм с вышеприведенной целью не имело места.

В определении Конституционного суда от 13 января 2000 г. № 6-О "По жалобе гражданки Дудник Маргариты Викторовны на нарушение ее конституционных прав частью первой статьи 79 Федерального конституционного закона "О Конституционном суде Российской Федерации" (п.3) содержится утверждение о том, что при рассмотрении дел в любой из установленных Федеральным конституционным законом "О Конституционном Суде Российской Федерации" процедур ему принадлежит исключительное право официального, а потому обязательного для всех правоприменителей, толкования конституционных норм[18]. Представляется, однако, что данное утверждение следует понимать в том смысле, что независимо от той или иной предусмотренной законом процедуры деятельность Конституционного суда предполагает толкование конституционных норм в целях установления содержания этих норм, "направленное на раскрытие выраженной в них воли законодателя"[19], и это толкование обязательно для всех правоприменителей. Если же иметь в виду толкование норм Конституции как особую процедурную форму деятельности судебного органа конституционного контроля, то в соответствии со ст. ст.36, 105 Закона, поводом к рассмотрению дела о толковании может являться только обращение в Конституционный суд в форме запроса, исходящего от Президента Российской Федерации, Совета Федерации, Государственной Думы, Правительства Российской Федерации, а также органов законодательной власти субъектов Российской Федерации. Такого запроса от указанных органов не поступало. Основанием же к рассмотрению дела о толковании является лишь обнаружившаяся неопределенность в понимании положений Конституции Российской Федерации. Только при наличии указанных повода и основания одновременно толкование Конституционным судом той или иной конституционной нормы приобретает обязательность не только для всех правоприменителей, но становится общеобязательным официальным толкованием: в соответствии со ст. 106 Закона, толкование Конституции Российской Федерации, данное Конституционным Судом Российской Федерации, является официальным и обязательным для всех представительных, исполнительных и судебных органов государственной власти, органов местного самоуправления, предприятий, учреждений, организаций, должностных лиц, граждан и их объединений. Таким образом, возникает достаточно своеобразная ситуация, когда юридическая сила решения Конституционного суда непосредственно обусловлена процедурой, в соответствии с которой решение принято.

Поскольку рассмотренное нами выше Постановление Конституционного суда РФ от 16 мая 2000 г. № 8-П по делу о проверке конституционности отдельных положений пункта 4 статьи 104 ФЗ "О несостоятельности (банкротстве) в связи с жалобой компании "Timber Holdings International Limited" принято не в рамках процедуры толкования Конституции, содержащиеся в нем выводы о распространении правового режима права собственности на имущественные права следует рассматривать в качестве правовой позиции Конституционного суда, связывающей правоприменителей, но не имеющей официального общеобязательного характера. Как полагают Г. А. Гаджиев и С. Г. Пепеляев, правовая позиция Конституционного суда есть "система правовых аргументов, правоположение (правопонимание), образец (правило) прецедентного характера, общие правовые ориентиры"[20]. В литературе верно отмечается, что это явление - "правовая позиция Конституционного суда" - имеет большое значение для должного правового регулирования конституционно-правовых отношений и для правильной реализации норм конституционного права, но в то же время такая позиция не может рассматриваться как данная раз и навсегда. При известных условиях ранее выработанная правовая позиция может быть пересмотрена в пленарном заседании Конституционного суда [21].

По нашему мнению, правовая позиция Конституционного суда о распространении правового режима права собственности на имущественные права требует определенного пересмотра хотя бы с той точки зрения, что она, не имея общеобязательной силы, и в условиях пробелов в объективном праве ориентирует правоприменителя на использование аналогии закона (применение вещно-правовых положений к обязательственным связям), тогда как по существу регулируемых отношений требуется совершенствование законодательства. Другими словами, данная правовая позиция, при всем уважительном к ней отношении, консервирует сложившуюся недостаточность в правовом регулировании важнейшей группы имущественных отношений, объективно нуждающегося в существенном обновлении.

Распространение проприетарного режима на невещественные объекты (имущественные права) является одним из вынужденных юридико-технических приемов, используемых в тех случаях, когда практическая деятельность сталкивается с невозможностью существующими нормами объективного права адекватно урегулировать общественные отношения, складывающиеся по поводу вновь вовлекаемых в гражданский оборот ценностей, прежде всего с невозможностью обеспечить закрепление принадлежности конкретных ценностей разным лицам и урегулировать динамические процессы обращения таких ценностей. Данный прием лежит, к примеру, в основе известной "новой институциональной экономической теории", построение которой вполне справедливо связывают с именем крупнейшего американского экономиста, лауреата Нобелевской премии 1991 года Рональда Гарри Коуза. Уже хрестоматийным стал следующий пример: поставив под сомнение неизбежность государственного регулирования распределения радиочастот в целях исключения взаимных помех со стороны вещательных станций, Коуз в 1959 г. пришел к выводу о том, что проблема на самом деле состоит не в повышении эффективности государственного регулирования, а в отсутствии прав частной собственности на электромагнитные волны разной частоты. Если такие права создать, установить, то возникнет рынок радиочастот, вследствие чего надобность в государственном контроле над данной сферой отпадет, а частные вещатели окажутся подчиненными рыночной дисциплине. Исходя из данного видения проблемы, Р. Г. Коуз предложил Федеральной комиссии США по коммуникациям устроить торги по продаже прав на вещание на определенных частотах[22]. В дальнейшем ряд положений этой идеи был развернут в другой публикации "Проблема социальных издержек" [23], где излагалось одно из крупнейших научных достижений автора, так называемая "теорема Коуза"[24]. В приведенном примере режим права частной собственности предлагалось распространить на материальные объекты (радиочастоты, волны определенной длины), которые по своим физическим характеристикам весьма далеко отстоят от классических объектов вещных прав. Однако на самом деле речь должна идти не о возникновении права собственности на радиоволны, а о праве вещания на определенных радиочастотах, что не одно и то же. Именно то обстоятельство, что правовая теория, законодательная техника и общественная практика еще не решали задачу адекватного закрепления такого рода прав за теми или иными субъектами, и позволило по аналогии распространить юридический режим вещного права на совершенно иное правомочие, предметом которого явились права пользования материальным, но невещественным объектом. В литературе правильно отмечено: "Американский экономист отнюдь не отрицал того общепринятого положения, что современный рынок нуждается в помощи государства. Но она должна осуществляться не путем установления государственного контроля, а созданием условий (прежде всего правовых), позволяющих рыночному механизму самому разрешать те нестандартные ситуации, которые порождает современная цивилизация"[25]. Но, с другой стороны, Э. В. Васильева убедительно показывает, что пределы возможностей «свободной игры рыночных сил» при распределении ограниченных ресурсов объективно существуют, более того, сами эти пределы непосредственно обусловлены целями и интересами верхушки власти. Центральный микроэкономический тезис институциональной экономики состоит в том, что размещение ресурсов зависит не от рынка, а от властной структуры, которая его создает и обеспечивает функционирование. С этим тезисом полностью согласны все институционалисты, несмотря на разногласия по другим вопросам. Они допускают, что размещение ресурсов можно рассматривать в контексте рыночных сил спроса и предложения, но доказывают, что спрос и предложение сами зависят от иерархии власти, которая, в свою очередь, зависит от целей и интересов правящей верхушки. В итоге речь идет о спросе на контроль со стороны правительства и использовании его в собственных интересах[26].

Если посмотреть на эту же проблему с точки зрения действующего российского законодательства, то она решается с использованием института так называемого "частотного присвоения". В соответствии с постановлением Совета Министров РСФСР от 22 декабря 1990 г. N 596 "О лицензировании в отрасли связи" Министерству РСФСР по связи, информатике и космосу было предоставлено исключительное право на частотное присвоение на территории РСФСР в виде лицензирования[27].

В соответствии с Федеральным законом от 25 сентября 1998 г. № 158-ФЗ "О лицензировании отдельных видов деятельности", лицензия есть разрешение (право) на осуществление лицензируемого вида деятельности при обязательном соблюдении лицензионных требований и условий, выданное лицензирующим органом юридическому лицу или индивидуальному предпринимателю (ст. 2). Практически такое же определение содержится и в ст. 2 Закона «О лицензировании отдельных видов деятельности» от 8 августа 2001 г. № 128-ФЗ.

Как можно убедиться, право на осуществление лицензируемого вида деятельности возникает в силу управленческого акта - разрешения, выступающего в качестве основания возникновения субъективного гражданского права лицензиата - юридического лица или индивидуального предпринимателя, имеющих лицензию на осуществление конкретного вида деятельности, что в точности соответствует положениям п. 1 ст. 8 и п. 1 ст. 49 ГК. При этом необходимо учитывать, что согласно ст. 4 названного Закона о лицензировании, к лицензируемым относятся виды деятельности, осуществление которых может повлечь за собой нанесение ущерба правам, законным интересам, нравственности и здоровью граждан, обороне страны и безопасности государства и регулирование которых не может осуществляться иными методами, кроме как лицензированием. Другими словами, законодатель сознательно исключает из лицензионного процесса любые возможности диспозитивного регулирования и самостоятельного усмотрения лицензирующего органа и лицензиата, устанавливая единственный метод регулирования: государственно-властное предписание.

В соответствии с данным Федеральным законом телевизионное вещание и радиовещание относятся к лицензируемым видам деятельности. Тем не менее, действующее законодательство в области лицензирования данных видов информационной активности не исключает и иных возможностей регулирования правоприобретения, в частности, с использованием такого гражданско-правового института, как конкурс. Так, постановлением Правительства Российской Федерации от 26 июня 1999 г. N 698 утверждено "Положение о проведении конкурса на получение права на наземное эфирное телерадиовещание, а также на разработку и освоение нового радиочастотного канала для целей телерадиовещания". В соответствии с названным документом, устанавливается достаточно жесткий порядок конкурсного отбора претендентов на получение права на наземное эфирное вещание. Победителем конкурса признается участник, представивший по совокупности лучшие концепцию вещания и ее технико - экономическое обоснование, уплативший конкурсный взнос, а также единовременную плату за получение права на наземное эфирное телерадиовещание. Организатор конкурса (Министерство по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций) и Министерство по связи и информатизации выдают в установленном порядке победителю конкурса лицензию на право телерадиовещания и лицензию на право деятельности в области связи для целей телерадиовещания. Лицензии выдаются победителю конкурса при условии перечисления им единовременной платы за получение права на наземное эфирное телерадиовещание в течение 10 банковских дней с даты подведения итогов конкурса.

Неперечисление денежных средств в установленный срок является основанием для аннулирования итогов конкурса. С использованием приведенного конкурсного механизма, опирающегося на постановление Правительства Российской Федерации от 26 июня 1999 г. N 698 "О проведении конкурсов на получение права на наземное эфирное телерадиовещание, а также на разработку и освоение нового радиочастотного канала для целей телерадиовещания" осуществляется выдача лицензий на телерадиовещание в городах с населением свыше 200 тысяч человек.

Выдача лицензий на телерадиовещание в городах с населением менее 200 тысяч человек производится без проведения конкурса в соответствии с положением "О лицензировании телевизионного вещания, радиовещания и деятельности по связи в области телевизионного и радиовещания в Российской Федерации", утвержденным Постановлением Правительства Российской Федерации от 7 декабря 1994 г. N 1359. Нетрудно заметить, что механизм "конкурсного лицензирования" не предусмотрен Законом "О лицензировании отдельных видов деятельности". В соответствии с Законом (пункты 2 и 3 ст. 9), в отношении лицензируемых видов деятельности, требующих для их осуществления специальных знаний, в лицензионные требования и условия могут дополнительно включаться квалификационные требования к соискателю лицензии и лицензиату, в частности квалификационные требования к работникам юридического лица или гражданину, являющемуся индивидуальным предпринимателем. В отношении лицензируемых видов деятельности, требующих специальных условий для их осуществления, в лицензионные требования и условия могут дополнительно включаться требования о соответствии указанным специальным условиям объекта, в котором или с помощью которого осуществляется такой вид деятельности. В целях данного Федерального закона под объектами понимаются здание, сооружение, а также оборудование и иные технические средства, с помощью которых осуществляется лицензируемый вид деятельности. Таким образом, законным является лишь предъявление квалификационных требований к работникам юридического лица, индивидуальному предпринимателю, а также специальные требования к материально-вещественным компонентам осуществления лицензируемой деятельности. Совершенно очевидно, что конкурсное условие о представлении концепции будущей деятельности (в данном случае - телерадиовещания) и технико-экономического обоснования таковой со стороны соискателя лицензии на законе не основано. Кроме того, следует подчеркнуть, что в соответствии со ст. 15 Федерального закона от 16 февраля 1995 г. " О связи", выдача лицензий на деятельность в области связи для целей телерадиовещания, а также присвоение частот, занесенных в перечень частот, используемых и планируемых к использованию для целей телерадиовещания, осуществляются на основе лицензии на вещание без проведения конкурса Министерством связи Российской Федерации в соответствии с законодательством Российской Федерации по заявлению физических и юридических лиц, владеющих, пользующихся и распоряжающихся средствами связи, используемыми для целей телерадиовещания, либо имеющих намерение вступить в права владения, пользования и распоряжения средствами связи, используемыми для целей телерадиовещания.

В научной литературе высказано сомнение в том, что указанная нормативная база о лицензировании телерадиовещания адекватна сущности рассматриваемых отношений как по формальным, так и по содержательным основаниям. Так, М. Федотов полагает, что Закон о лицензировании от 25 сентября 1998 г. к данным отношениям вообще не должен применяться, обосновывая свое мнение следующими аргументами.

Во-первых, семью годами ранее, т.е. 27 декабря 1991 г. был принят Закон "О средствах массовой информации", содержащий нормы (ст. ст. 30, 31, 32), напрямую регламентирующие порядок лицензирования телерадиовещания. В то же время в Законе о лицензировании от 25 сентября 1998 г. имеется ст. 19, пункт 3 которой определяет, что установленный данным Законом порядок лицензирования отдельных видов деятельности не распространяется на порядок лицензирования конкретных видов деятельности, лицензирование которых установлено вступившими в силу до дня вступления в силу данного Закона иными федеральными законами. Закон "О средствах массовой информации" вступил в силу 13 февраля 1992 г. и вследствие этого, как полагает М. Федотов, нормы именно данного закона подлежат применению.

Во-вторых, лицензия на вещание содержит не право заниматься конкретным видом деятельности, а право использовать для этой деятельности определенную часть радиочастотного спектра, являющегося ограниченным ресурсом. Такого рода лицензия "на ресурс" вообще не относилась к предмету правового регулирования Закона о лицензировании 1998 г., поскольку согласно п. 2 ст. 1 его действие не распространяется на "деятельность, связанную с использованием природных ресурсов". Напротив, в Законе "О средствах массовой информации" есть норма, обязывающая лицензиара отказать в выдаче лицензии, если отсутствует техническая возможность осуществления вещания с заявленными соискателем характеристиками (ч. 3 ст. 31).

В-третьих, за получение лицензий на эфирное вещание упоминавшееся выше постановление Правительства РФ предусмотрело единовременную плату, размер которой устанавливается федеральной конкурсной комиссией по телерадиовещанию "с учетом покрытия расходов на проведение конкурса, обеспечение работы конкурсной комиссии, а также на разработку нового радиоканала, координацию и согласование возможности использования частот для целей телерадиовещания". На практике сумма такой платы может достигать миллиона долларов США. И это полностью соответствует ч. 6 ст. 31 Закона "О средствах массовой информации". Напротив, ст. 15 Закона о лицензировании 1998 г. устанавливает взимание лицензионного сбора в пределах лишь 10-кратного минимального размера оплаты труда [28].

Следует признать, что сомнения в применимости к данным отношениям Закона о лицензировании 1998 г. действительно существовали, и часть из них высказана нами выше. Однако, и аргументы М. Федотова не могут быть восприняты однозначно в пользу решения вопроса о применимости Закона "О средствах массовой информации". Прежде всего, в силу ст. ст. 30 и 31 данного Закона, выдача лицензий на телерадиовещание, равно как и выработка государственной политики в области лицензирования телерадиовещания и ее проведение возложены на Федеральную комиссию по телерадиовещанию и соответствующие территориальные комиссии. Порядок формирования и деятельности Комиссии должны определяться законом Российской Федерации. Такой закон не принят, Комиссия с теми полномочиями и функциями, которые предусмотрены Законом "О средствах массовой информации", не создана. Поэтому даже с этой, достаточно формальной точки зрения, практическая применимость положений о лицензировании в рамках Закона о СМИ отсутствует. Видимо, нельзя игнорировать то обстоятельство, что последующее развитие законодательства привело к созданию иной системы лицензирующих органов и иного подхода к лицензированию. В этой новой системе Федеральная комиссия по телерадиовещанию существует, но в совершенно ином качестве: как специальный орган, созданный для проведения конкурса на получение права на наземное эфирное телерадиовещание, а также на разработку и освоение нового радиочастотного канала для целей телерадиовещания в соответствии с постановлением Правительства РФ от 26 июня 1999 г. № 698, утвердившим соответствующее Положение, действующее ныне в редакции Постановлений правительства РФ от 25 января 2000 г. № 59 и от 5 августа 2000 г. № 584. В соответствии с п. 5 упомянутого Положения, Положение о федеральной конкурсной комиссии по телерадиовещанию утверждается Министерством Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций, а Председателем данной комиссии является по должности руководитель Министерства Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.

Весьма важным является высказанное М. Федотовым мнение об ограниченности радиочастотного ресурса, и это действительно так. Однако, есть ли иные (помимо ограниченности) основания для отнесения радиочастотного ресурса к природным ресурсам? Если такие основания имеются, то Закон о лицензировании 1998 г. на самом деле к данным отношениям неприменим.

Необходимо отметить, что новый Закон «О лицензировании отдельных видов деятельности» от 8 августа 2001 г. в ст. 2 впервые четко зафиксировал, что его действие не распространяется, в частности, на деятельность в области связи; использование орбитально - частотных ресурсов и радиочастот для осуществления телевизионного вещания и радиовещания (в том числе вещания дополнительной информации); использование природных ресурсов, в том числе недр, лесного фонда, объектов растительного и животного мира. Несложно видеть, что и в данном случае Закон лишь объединил орбитально-частотные ресурсы и радиочастоты в одну группу с природными ресурсами, но не поставил между ними знака равенства.

Интересным в целях настоящей работы является анализ некоторых аспектов "Основных положений государственной политики в области распределения, использования и защиты орбитально-частотного ресурса", утвержденных Постановлением Правительства РФ от 1 февраля 2000 г. № 88 [29]. Как можно видеть из данного документа, государственная политика в области распределения, использования и защиты орбитально - частотного ресурса осуществляется на ряде основных принципов, к числу которых отнесены:

- исключительное право государства на распределение, использование и защиту орбитально - частотного ресурса. При этом орбитально - частотные позиции не подлежат передаче в собственность, приватизации или постоянному бессрочному закреплению;

- разработка и реализация единой технической политики и процедур в области использования орбитально - частотного ресурса с учетом международных договоров Российской Федерации;

- внедрение экономических методов управления орбитально - частотным ресурсом, реализация в отношении негосударственных пользователей политики внедрения рыночных механизмов в процессы регулирования использования орбитально - частотного ресурса путем определения его экономической ценности (рыночной стоимости), а также направление прибыли, полученной в процессе рыночного регулирования использования частот, в первую очередь на поддержание и развитие российских систем спутниковой связи и вещания; и др.

Как можно видеть, первый принцип закрепляет исключительное право государства на распределение, использование и защиту орбитально - частотного ресурса. Само понятие исключительных прав, как известно, свойственно законодательству об интеллектуальной (промышленной) собственности и в иных контекстах употребляется весьма редко. Следует отметить, что в соответствии с буквальным толкованием части первой ст. 138 ГК, исключительное право может быть признано лишь за гражданином или юридическим лицом, но никак не за государством (или любым иным публично-правовым образованием). Использование термина "исключительное право" применительно к государству в данном случае можно истолковать только одним образом: конструкция исключительного права предполагает наличие особого его объекта, использование которого третьими лицами может осуществляться только с согласия правообладателя (часть вторая ст. 138 ГК). Среди названных в ст. 128 ГК объектов гражданских прав нет ничего, что могло бы "вместить" в себя без остатка понятие частотного ресурса: это в чистом виде и не вещь, и не имущественное право, и не объект интеллектуальной собственности. И тем не менее, такой объект существует, обладает колоссальной экономической ценностью, допускает государственное управление собой с использованием рыночных механизмов, основанных на товарно-денежных отношениях и законе стоимости. В то же время соответствующая нормативная система тяготеет к применению юридического инструментария, свойственного вещным правам, что вытекает из указания на недопустимость передачи орбитально - частотных позиций в собственность, приватизации или постоянного бессрочного закрепления. Обсуждая революционное предложение Р. Г. Коуза о введении рыночного механизма "продажи" радиочастот вместо административного их распределения, мы уже отмечали, что правовая теория, законодательная техника и общественная практика еще не решали задачу адекватного закрепления такого рода прав за теми или иными субъектами. Именно это обстоятельство потребовало по аналогии распространить юридический режим вещного права на совершенно иное правомочие, предметом которого явились права пользования материальным, но невещественным объектом. В данном случае, уже на примере из современной российской действительности, мы вновь сталкиваемся со сходной задачей и обнаруживаем, что понятийный аппарат и юридико-технические средства действующего отечественного законодательства еще не готовы к урегулированию соответствующих отношений сообразно их сущности. Именно поэтому регулирование осуществляется комплексно, с использованием всех правовых возможностей, которые применительно к данному "нестандартному" объекту содержит в себе весь юридический арсенал субъективных прав: вещное право, обязательственное право и исключительные права. Уже такое сочетание правовых инструментов позволяет говорить о том, что радиочастотный ресурс, не может быть отнесен к природным объектам. Кроме того, следует подчеркнуть, что таковой ресурс предоставляется соискателям его в пользование отнюдь не в "готовом" виде, не как объективно существующая ценность. Приказом Министерства Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средствам массовых коммуникаций и Государственного комитета Российской Федерации по телекоммуникациям от 9 ноября 1999 г. № 38/75 утвержден "Порядок разработки и освоения радиочастотных каналов для целей телерадиовещания", предусматривающий особую процедурную и техническую стадию создания и практического освоения частотных диапазонов для целей телерадиовещания. На этой стадии разработчик канала предусматривает технические средства и возможности для выделения внутри установленных диапазонов частот конкретных радиочастотных каналов, предназначенных для целей радиотелевещания и связи, причем каждый такой канал может рассматриваться в качестве товара своего рода. Именно "товарность" выделяемых каналов позволяет предлагать их к "реализации" с использованием чисто лицензионных механизмов (в городах с населением менее 200000 тыс. человек) либо конкурсно-лицензионных начал (в более крупных городах). Бесспорно, сочетание элементов конкурса или даже аукциона с установленным порядком лицензирования законом прямо не предусмотрено. Однако, это явление объективно имеет место, активно пробивает себе дорогу на подзаконном уровне, затрагивает и государственные, и частные интересы, вследствие чего заслуживает самого серьезного внимания.

Подобная практика не только существует, но и обнаруживает вполне определенную тенденцию к расширению. По нашему мнению, данное явление имеет под собой объективное основание. Оно состоит в том, что ресурсы, в отношении которых возникают соответствующие права, представляют собой количественно ограниченные либо исчерпаемые ценности, использование которых в публичных интересах должно осуществляться наиболее эффективным образом. Обычный же лицензионный порядок в подобных случаях, как правило, не способен обеспечить оптимального сочетания частных и публичных интересов. Но и "чистый" гражданско-правовой конкурс по всей видимости не решает проблемы, в связи с чем конкурсные начала обременены весомым административным элементом, включая обязанность претендента уплатить "конкурсный взнос", чего, естественно, не может быть при обычном конкурсе. Наблюдаемое нами явление, которое можно было бы назвать "административным конкурсом", прямо не предусмотрено ни гражданским, ни и административным законодательством, тем не менее находит свою легальную базу в законодательстве природоресурсовом. Так, в литературе отмечено, что согласно действующему на территории Российской Федерации законодательству право пользования недрами для целей разведки и разработки месторождений полезных ископаемых (в том числе и на условиях раздела продукции) по общему правилу предоставляется по результатам конкурсов и аукционов. Такой подход вытекает из принципа состязательности при выборе недропользователя, закрепленного Федеральным законом "О недрах" (в редакции Федерального закона от 2 января 2000 г. № 20-ФЗ). Одним из основных принципов государственной системы лицензирования пользования недрами является принцип состязательности при выборе недропользователя. Данный принцип был закреплен еще в Российской империи Горным уставом 1893 г. По результатам конкурсных процедур в пользование предоставлялись нефтеносные земли, расположенные на казенных землях, закрытых для частных заявок. Конкурсный механизм по Горному уставу реализовывался в двух формах: в виде торгов (т.е. аукционов) и в виде соревнований (т.е. конкурсов). Различие между торгами и соревнованиями заключалось в предмете конкурсной процедуры. Предметом торга (в соответствии со ст. 781 Горного устава) назначалась условная цена нефти. На арендатора (по условиям торгов) возлагалась обязанность поставлять в казну сырую нефть в количествах, предусмотренных "торговыми кондициями" (т.е. условиями торгов). Поставленная нефть оплачивалась арендатору по условной цене (даже если рыночная цена нефти превышала условную цену). В случае непоставки (или несвоевременной поставки) обязательного объема сырой нефти в казну такой объем нефти мог быть приобретен казной в ином месте за счет арендатора. В случае продажи арендатором нефти по рыночной цене (не казне) арендатор уплачивал в казну разницу между стоимостью обязательного для добычи количества нефти по рыночной цене и ее стоимостью по условной цене. Нефть, добытая сверх обязательной нормы, подлежала оплате по рыночной цене (в том числе и в случае ее покупки казной) [30].

В настоящее время аналогичная задача возникает, например, в связи с необходимостью обеспечения оптимальных с экономической и природоохранной точек зрения режимов использования особо охраняемых природных территорий таких, например, как земли курортов. При этом должны учитываться те принципы, требования и соображения, о которых говорит новое земельное законодательство, а именно:

- учет значения земли как основы жизни и деятельности человека, согласно которому регулирование отношений по использованию и охране земли осуществляется исходя из представлений о земле как о природном объекте, охраняемом в качестве важнейшей составной части природы, природном ресурсе, используемом в качестве средства производства в сельском хозяйстве и лесном хозяйстве и основы осуществления хозяйственной и иной деятельности на территории Российской Федерации, и одновременно как о недвижимом имуществе, об объекте права собственности и иных прав на землю;

- приоритет сохранения особо ценных земель и земель особо охраняемых территорий, согласно которому изъятие ценных земель сельскохозяйственного назначения, земель лесного фонда, занятых лесами первой группы, земель особо охраняемых природных территорий и объектов, земель, занятых объектами культурного наследия, других особо ценных земель и земель особо охраняемых территорий для иных целей ограничивается или запрещается в порядке, установленном федеральными законами;

- платность использования земли, согласно которому любое использование земли осуществляется за плату, за исключением случаев, установленных федеральными законами и законами субъектов Российской Федерации;

- деление земель по целевому назначению на категории, согласно которому правовой режим земель определяется исходя из их принадлежности к той или иной категории и разрешенного использования в соответствии с зонированием территорий и требованиями законодательства;

- разграничение государственной собственности на землю на собственность Российской Федерации, собственность субъектов Российской Федерации и собственность муниципальных образований, согласно которому правовые основы и порядок такого разграничения устанавливаются федеральными законами;

- дифференцированный подход к установлению правового режима земель, в соответствии с которым при определении их правового режима должны учитываться природные, социальные, экономические и иные факторы;

- сочетание интересов общества и законных интересов граждан, согласно которому регулирование использования и охраны земель осуществляется в интересах всего общества при обеспечении гарантий каждого гражданина на свободное владение, пользование и распоряжение принадлежащим ему земельным участком.

При регулировании земельных отношений применяется принцип разграничения действия норм гражданского законодательства и норм земельного законодательства в части регулирования отношений по использованию земель, а также принцип государственного регулирования приватизации земли. В силу этого последнего принципа требуется органическое сочетание положений Гражданского кодекса о свободе предпринимательской деятельности с нормами земельного законодательства о регулировании использования земель, тем более когда и поскольку речь идет об использовании в предпринимательских целях земель особо охраняемых территорий, к каковым Главой XVII Земельного кодекса отнесены лечебно-оздоровительные местности и курорты. Пунктом 6 ст. 94 Земельного кодекса установлен принцип целевого использования таких земель и допускается ограничение или запрещение их использования для иных целей. На специально выделенных земельных участках частичного хозяйственного использования в составе земель особо охраняемых природных территорий допускается ограничение хозяйственной и рекреационной деятельности в соответствии с установленным для них особым правовым режимом.

В целях защиты земель особо охраняемых природных территорий от неблагоприятных антропогенных воздействий на прилегающих к ним земельных участках могут создаваться охранные зоны или округа с регулируемым режимом хозяйственной деятельности. В границах этих зон запрещается деятельность, оказывающая негативное (вредное) воздействие на природные комплексы особо охраняемых природных территорий.

Кроме того, статьей 96 Земельного кодекса определено, что земли лечебно - оздоровительных местностей и курортов относятся к особо охраняемым природным территориям и предназначены для лечения и отдыха граждан. В состав этих земель включаются земли, обладающие природными лечебными ресурсами (месторождениями минеральных вод, лечебных грязей, рапой лиманов и озер), благоприятным климатом и иными природными факторами и условиями, которые используются или могут использоваться для профилактики и лечения заболеваний человека. В целях сохранения благоприятных санитарных и экологических условий для организации профилактики и лечения заболеваний человека на землях территорий лечебно - оздоровительных местностей и курортов устанавливаются округа санитарной (горно - санитарной) охраны в соответствии с законодательством. Границы и режим округов санитарной (горно - санитарной) охраны курортов, имеющих федеральное значение, устанавливаются Правительством Российской Федерации. Земельные участки в границах санитарных зон у собственников земельных участков, землепользователей, землевладельцев, арендаторов земельных участков не изымаются и не выкупаются, за исключением случаев, если в соответствии с установленным санитарным режимом предусматривается полное изъятие этих земельных участков из оборота (первая зона санитарной (горно - санитарной) охраны лечебно - оздоровительных местностей и курортов). Земельные участки, находящиеся в частной собственности, подлежат выкупу у их собственников в соответствии со статьей 55 Земельного кодекса. Использование земельных участков в границах второй и третьей зон санитарной (горно - санитарной) охраны ограничивается в соответствии с законодательством об особо охраняемых природных территориях.

Таким образом, к компетенции именно Правительства РФ отнесено установление границ и режима санитарной (горно-санитарной) охраны курортов, имеющих федеральное значение. При этом использование земельных участков в границах второй и третьей зон охраны ограничивается в соответствии с законодательством об особо охраняемых природных территориях.

При таких конкретных предпосылках вполне может быть использован механизм конкурсного правонаделения в отношении хозяйственного использования в целях предпринимательской деятельности земельных участков в пределах особо охраняемых территорий курортов, являющийся организационной предпосылкой возникновения хозяйственного землепользования на основании аренды соответствующего земельного участка либо установления срочного частного сервитута (в тех случаях, когда сервитут возможен). В соответствии со ст. 27 Земельного кодекса, запрещений на установление арендных отношений в этой части не предусмотрено. Приказом Госкомитета РФ по земельной политике от 22 ноября 1999 г. № 84 (в редакции от 3 апреля 2001 г. № П/68) «О введении в действие документов по ведению Государственного земельного кадастра в числе видов обременений (обременительных прав) предусмотрены как аренда земли, находящейся в федеральной собственности, так и сервитут, устанавливаемый на земельный участок или его часть, находящиеся в федеральной собственности. Аренда или сервитут подлежат государственной регистрации как обременения прав на недвижимое имущество.

Таким образом, имеющаяся нормативная база позволяет уже в настоящее время и в полном объеме реализовать механизм установлении экономически обоснованного порядка предоставления прав землепользования на землях курортов с использованием исключительно гражданско-правовых и земельно-правовых способов регулирования данных отношений без изменения положений налогового законодательства. Реализация этого предложения позволит обеспечить увеличение неналоговых поступлений в федеральный бюджет за счет использования иного источника доходов.

Но и за пределами природоресурсовых отношений соответствующие "права на права" возникают регулярно и в массовом порядке, в связи с чем задача поиска их основания приводит к несколько неожиданному выводу: их основаниями являются и административный акт, и гражданско-правовая сделка одновременно.

В отечественном законодательстве последнего времени эта "нестандартная ситуация" - проблема формирования "прав на права" - решается разными путями, однако во многих случаях нормотворческие органы активно используют заложенную в п. 4 ст. 454 ГК РФ возможность применения к "продаже имущественных прав" общих положений о купле-продаже, предусмотренных параграфом 1 главы 30 ГК. Так, например, распоряжением Мингосимущества России от 28.07.98 N 774-р утверждено "Положение о проведении торгов на право заключения договора аренды объектов недвижимости, находящихся в федеральной собственности"[31]. Данное Положение различает понятия "объектов торгов" как объектов недвижимости (зданий, строений, сооружений и нежилых помещений), находящихся в федеральной собственности, и предмета торгов, под которым понимается право заключения договора аренды соответствующего объекта на определенных условиях. При всей внешней терминологической схожести с продажей вещей, использованием в данном случае такого юридического инструмента купли-продажи, как торги, не обеспечивается, однако, главный правовой результат купли-продажи: переход права собственности к покупателю, ибо невозможно право собственности на право заключения договора аренды. В подобной ситуации нельзя говорить даже о том, что к победителю торгов переходит (в порядке сингулярного правопреемства) чье-то ранее существовавшее право аренды, так как "право на право" отсекается от любых ранее существовавших обязательственных прав и выступает в качестве самостоятельной имущественной ценности.

Природа изучаемого феномена является достаточно сложной и не может быть объяснена до конца ни использованием механизма "продажи прав", ни вовлечением в анализ института перемены лиц в обязательстве. Возможно, следует вести речь о появлении в отечественном законодательстве своеобразного смешанного, комплексного института правонаделения, занимающего промежуточное место между административным актом и гражданско-правовой сделкой. По нашему мнению, уже сейчас можно видеть существенное сближение института купли-продажи с нормами о публичном конкурсе, которые в свою очередь определенным образом сочетаются с положениями о заключении договора на торгах. Так, например, Федеральным законом от 10 апреля 2000 года № 51-ФЗ утверждена "Федеральная программа развития образования" в подразделе 2 которой среди мер по материально-техническому обеспечению образовательных учреждений предусмотрен переход на новые нормативы и механизмы оснащения образовательных учреждений и других организаций системы образования средствами обучения, инвентарем, учебно - наглядными пособиями, станочным, лабораторным и научным оборудованием, приборами, вычислительной, информационной и множительной техникой, печатной учебно - методической продукцией с использованием современных форм хозяйствования в виде тендеров, конкурсов и торгов [32]. Письмо Министерства экономики РФ от 8 февраля 1999 г. № АС-108/4-113 прямо говорит о "тендерных (конкурсных) торгах". Идея "продажи через конкурс" многократно использована Федеральным законом от 21 июля 1997 г. № 123-ФЗ "О приватизации государственного имущества и об основах приватизации муниципального имущества в Российской Федерации" (см., например, ст. ст. 16, 21 и др) [33]. Необходимо отметить, однако, что в целом ряде случаев применяемый в целях правонаделения механизм торгов (аукционов) на самом деле лишь "маскирует" действительные отношения, которые далеко не всегда являются гражданско-правовыми или имеют смешанный характер.

К примеру, достаточно обширную область распространения получила практика предоставления различного рода квот (экспортных, импортных, производственных и др.), под которыми следует понимать количественные (натуральные либо стоимостные) параметры реализации предоставляемого права ввозить, вывозить, добывать, производить, реализовывать определенные ресурсы, продукцию, товары и услуги. Квоты, определяемые органами государственной власти, обычно устанавливаются в публичных интересах, в связи с чем квота (право) в отдельных случаях предоставляется без использования юридического инструментария купли-продажи, на основании лишь управленческого акта, который в соответствии с п. 1 ст. 8 ГК РФ признается одним из оснований возникновения гражданских прав. Так, постановлением Правительства РФ от 27 декабря 2000 г. № 1010 "О квотах на вылов (добычу) водных биологических ресурсов внутренних морских вод, территориального моря, континентального шельфа и исключительной экономической зоны Российской Федерации"[34] определены следующие виды квот:

а) квоты на вылов для иностранных государств, устанавливаемые в соответствии с международными соглашениями Российской Федерации в области рыболовства и решениями четырехсторонней Комиссии по водным биологическим ресурсам Каспийского моря;

б) квоты на вылов для использования водных биологических ресурсов в научно - исследовательских, контрольных и рыбоводных целях, определяемые на основании научных программ и планов ресурсных исследований;

в) промышленные квоты на вылов для продажи на аукционной основе;

г) промышленные квоты на вылов, выделяемые субъектам Российской Федерации, территории которых прилегают к морскому побережью, для распределения между заявителями, осуществляющими поставки рыбного сырья на рыбоперерабатывающие предприятия, расположенные на территории Российской Федерации, или реализацию продукции на территории Российской Федерации.

Как несложно заметить, "аукционная продажа квот" является лишь одним из способов предоставления права, тогда как иные способы опираются на договорный механизм (международные соглашения) либо на прямое правонаделение (предоставление для научных целей, выделение субъектам Федерации для распределения среди рыбопромысловиков). Но даже и в случае "продажи квоты" необходимо отчетливо представлять себе, что продавец - государство в силу своего особого положения далеко не всегда исходит из чисто коммерческих соображений, что даже при наличии таковых они в значительной степени обусловливаются и сдерживаются аргументами иного порядка - соображениями общественной, публичной пользы. Так, приказом Министерства экономического развития и торговли РФ от 10 января 2001 г. № 3 установлен "Порядок проведения аукционов по продаже промышленных квот на вылов (добычу) водных биологических ресурсов", в пункте 5 которого определено, что стартовые цены лотов устанавливаются аукционной комиссией исходя из минимальных размеров платы за пользование водными биологическими ресурсами по конкретным объектам и районам промысла (из расчета за 1 тонну), определяемых в установленном порядке. В случае отсутствия утвержденных минимальных размеров платы комиссия самостоятельно определяет стартовые цены лотов[35]. Как можно видеть, формирование начальной цены "продаваемого" права для целей аукциона "привязано" к фискальному критерию - минимальному размеру платы за пользование данным природным ресурсом.

В соответствии со ст. ст 13, 15. части первой Налогового кодекса, к налогам и сборам отнесены следующие виды платы за пользование природными ресурсами: налог на пользование недрами, налог на воспроизводство минерально - сырьевой базы, налог на дополнительный доход от добычи углеводородов, сбор за право пользования объектами животного мира и водными биологическими ресурсами, лесной налог, водный налог, экологический налог, земельный налог.

В соответствии с бюджетным законодательством, все указанные источники формируют бюджеты разных уровней, при этом необходимо подчеркнуть, что для целей данного Закона в принципе безразлично, идет ли речь о налоге (сборе) как таковом, или же об ином ресурсе государственного бюджета (платеж, плата).

В соответствии с п.2 ст. 8 Налогового кодекса под сбором понимается обязательный взнос, взимаемый с организаций и физических лиц, уплата которого является одним из условий совершения в отношении плательщиков сборов государственными органами, органами местного самоуправления, иными уполномоченными органами и должностными лицами юридически значимых действий, включая предоставление определенных прав или выдачу разрешений (лицензий). По сути дела, упомянутые аукционы по продаже квот на вылов (добычу) водных биологических ресурсов представляют собой, по нашему мнению, специфический механизм формирования оптимальной (с фискальной точки зрения) величины платы за пользования соответствующим природным ресурсом и имеют с гражданско-правовым регулированием очень мало общего. Это самостоятельная и весьма сложная проблема, имеющая множество экономических, правовых и социальных аспектов [36].

Отмеченное явление множественности и разноотраслевой принадлежности оснований возникновения некоторых имущественных прав ставит перед правовой наукой и законодателем непростые вопросы, в том числе и касающиеся легитимности подобного правонаделения. Ведь из п.1 ст. 8 ГК РФ можно сделать лишь один вывод: гражданские права и обязанности возникают из актов государственных органов и органов местного самоуправления, которые предусмотрены законом в качестве основания возникновения гражданских прав и обязанностей. Это правило, очевидно, должно действовать и в том случае, когда управленческий акт используется в целях правонаделения совместно с теми либо иными институтами права гражданского. В противном случае неизбежно неоправданное смешение разных методов правового регулирования и как следствие - ущерб общественным отношениям, на которые осуществляется воздействие нормами права.

При решении данной задачи необходимо учитывать, что нормативное построение системы объектов гражданских прав и ее функциональные возможности зависят не только от формальной строгости и определенности исходных ее понятий в самом гражданском законодательстве (до чего, как мы видели, еще далеко), но и от межотраслевых внутриправовых взаимодействий, поскольку юридический статус объекта права определяется всеми позитивно-правовыми предписаниями безотносительно к отраслевой их принадлежности. Необходимо, однако, соблюдать точную меру в соотношении гражданско-правовых и иных (нецивилистических) признаков при построении адекватной современному состоянию экономической действительности системы объектов гражданских прав, не допуская эклектичного объединения признаков не только разноприрод0ных, но и, более того, исключающих друг друга. Поэтому, с одной стороны, можно приветствовать идею В. А. Витушко о том, что необходимо согласование классификации объектов гражданского права с налогово-правовыми и бухгалтерскими классификациями, выделение в ГК основных и оборотных средств, прочих финансовых активов. С другой же стороны, требуется известная осторожность перед лицом попыток нивелировать специфику чисто цивилистических институтов путем применения к ним «глобалистской, а точнее – общенаучной методологии»: «Сквозь частокол дискретного частноправового мышления… проскальзывают идеи о комплексных объектах и смешанных договорах, взаимосвязи вещных и обязательственных правоотношений и даже о неразрывной связи имущественных и личных отношений – предмете гражданского права»[37]. Разумеется, отмеченные процессы объективны, и отрицать их наличие было бы по меньшей мере неразумно. Однако, проблема состоит не столько в самих этих процессах и взаимодействиях, сколько в их причинах, тенденциях и пределах. Если в качестве основы системы объектов гражданских прав принимается позиция законодателя, выраженная в Гражданском кодексе Российской Федерации, то эта же позиция должна проявляться и в ином (смежном) законодательстве. Понятия «объектов гражданских прав», «имущества», его отдельных видов, даже если они несколько развиваются и уточняются этим смежным законодательством, противоречить свой цивилистической первооснове не должны. С этой точки зрения представляется по меньшей мере неясной позиция Налогового кодекса, который, отсылая в определении понятия «имущество» к Гражданскому кодексу, нередко сам же и вступает с гражданским законодательством в серьезную конфронтацию, что недопустимо.

Наука гражданского права всегда была открыта и восприимчива в применении к предмету своего исследования общенаучной методологии и, более того, вносила и вносит в нее свой весомый вклад. Отмеченная выше дискретность частноправового мышления отнюдь не является недостатком: она лишь воспроизводит дискретную структуру изучаемых данной наукой явлений и, следовательно, является органически присущей самому предмету исследования: гражданско-правовым отношениям. Нелишне напомнить, что, по И. А. Покровскому, гражданское право есть система юридической децентрализации и автономии: оно по самому своему существу предполагает для своего бытия наличность множества самоопределяющихся центров[38]. Нельзя не заметить, что наличие множества таких центров, под которыми разумеются, конечно, субъекты гражданского права, с необходимостью требует множественности и дискретности и системности закрепленных за субъектами и участвующих в обороте благ. Это непременное условие системности самого гражданского права как социального явления. И соответствующая правовая наука, правовая идеология, если они обладают конструктивным потенциалом, не могут не учитывать этого основополагающего обстоятельства.



[1] Алексеев С. С. Структура советского права. - М.: Юридическая литература. 1975. С. 4.

[2] Гамбаров Ю. С. Вещное право. СпБ., 1913. С. 10-11.

[3] Брагинский М. И. К вопросу о соотношении вещных и обязательственных правоотношений // Гражданский кодекс России. Проблемы. Теория. Практика: Сборник памяти С. А. Хохлова / Отв. редактор А. Л. Маковский; Исследовательский центр частного права. - Международный центр финансово-экономического развития. 1998. С. 124 и след.

[4] См.: Гумаров И. Понятие вещи в современном гражданском праве России // Хозяйство и право. 2000. № 3. С. 80 - 84.

[5] См.: Общая теория государства и права. Академический курс в 2-х томах. Под ред. проф. М. Н. Марченко. Том 2. Теория права. - М.: Издательство "Зерцало", 2000. С. 278.

[6] Гражданское право. Учебник. Часть I. Изд. 3-е./ Под ред. А. П. Сергеева, Ю. К. Толстого. М.: ПРОСПЕКТ, 1998. С. 87.

[7] Лившиц Р. З. Теория права. Учебник. - М.: Изд-во БЕК, 1994. С. 134 - 137.

[8] Явич Л. С. Общая теория права. Л.: Издательство Ленинградского ун-та, 1976. С. 217.

[9] Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности: Пер. с фр. В. А. Туманова. - М.: Междунар. отношения, 1997. С. 198.

[10] См.: Мейер Д. И. Русское гражданское право. В 2-х ч. Часть 1. М., 1997. С. 181 - 182.

[11] Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998. С. 180 - 182.

[12] См.: Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. М., 1998. С. 192.

[13] См.: Чередникова М. В. О вещных правах по Гражданскому кодексу Российской Федерации. - В сб.: Актуальные проблемы гражданского права / Под ред. С. С. Алексеева; Исследовательский центр частного права. Уральский филиал. Российская школа частного права. Уральское отделение. - М.: "Статут". 2000. С. 109 - 110.

[14] См.: Камышанский В. П. Право собственности: пределы и ограиичения. – М.: ЮНИТИ-ДАНА, Закон и право, 2000. С. 16.

[15] См.: Лопатин В. Н. Защита права на неприкосновенность частной жизни // Журнал российского права. 1999. №1.

[16] См.: Gierke O. Deutsches Privatrecht. Erster Band. Allgemeiner Teil und Personenrecht. – Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot, 1895. S. 260; Kaerger K. Zwangsrechte. Ein Beitrag zur Systematisierung der Rechte. – Berlin: Puttkammer & Muhlbrecht, 1882. S. 193 – 195.

[17] Анишина В. И. Запрос суда в Конституционный суд Российской Федерации о проверке конституционности закона / Дисс. …канд. юрид наук. Министерство юстиции РФ. Российская правовая академия. М., 2001. С. 16.

[18] См.: Собрание законодательства РФ. 13 марта 2000 г. № 11. Ст. 1244.

[19] Пиголкин А. С. Толкование норм права и правотворчество: проблемы соотношения. - В кн.: Закон: создание и толкование. М., 1998. С. 66.

[20] Гаджиев Г. А., Пепеляев С. Г. Предприниматель - налогоплательщик - государство: Правовые позиции Конституционного суда Российской Федерации. М., 1998. С. 56.

[21] См.: Сивицкий В. А. Юридическая сила решений Конституционного суда Российской Федерации // Юридический мир. 2000. № 9. С. 50 - 51.

[22] См.: Coase R. The Federal Communications Comission // Journal of Law and Economics. 1959, v. 2, No 1.

[23] См.: Coase R. The Problem of Social Cost // Journal of Law and Economics. 1960, v. 3. No 1.

[24] См. : Коуз Р. Фирма, рынок и право / Пер. с англ. М., 1993.

[25] Сорвина Г. Н. Экономическая мысль ХХ столетия: страницы истории. Лекции. - М.: Российская политическая энциклопедия" (РОССПЭН), 2000. С. 214.

[26] См.: Васильева Е. Э. Институционализм как альтернатива неоклассической и марксистской экономической теории // Квартальный бюллетень клуба экономистов. Вып. 4. – Минск: ЗАО «Пропилен», 2000. С. 170.

[27] См.: СП РФ. 1991. № 6. т. 90.

[28] См.: Федотов М. Лицензирование телерадиовещания: "подводные камни" судебной практики // Российская юстиция. 2001. № 3. С.29.

[29] См.: СЗ РФ. 7 февраля 2000. Ст. 768.

[30] См.: Толстых Н. И. Правовое регулирование организации и проведения конкурсов (аукционов) на право пользования недрами // Право и экономика. 2000. № 3.

[31] См.: Бюллетень нормативных актов федеральных органов исполнительной власти. 1998. № 20.

[32] СЗ РФ. 2000. № 16. Ст. 1639.

[33] СЗ РФ. 1997. № 30. Ст. 3595.

[34] СЗ РФ. 2001. № 1. Часть II. Ст. 136.

[35] Российская газета. 2001. 13 января. №№ 7 - 8.

[36] См., например: Спиридонов В. Последние дары моря // Итоги. 13 марта 2001. № 10 (248). С. 32 - 37.

[37] См.: Витушко В. А. Общенаучная методология в цивилистике // Журнал российского права. 2000. № 3. С. 55 и 60.

[38] Покровский И. А. Указ. соч. С. 40.

 

1. Понятие имущества

Согласно ст. 128 ГК РФ, к объектам гражданских прав относятся вещи, включая деньги и ценные бумаги, иное имущество, в том числе имущественные права; работы и услуги; информация; результаты интеллектуальной деятельности, в том числе исключительные права на них (интеллектуальная собственность); нематериальные блага. Анализ приведенной статьи показывает, что законодатель включил в нее перечень лишь основных объектов гражданских прав. Такой перечень следует признать открытым, поскольку в число объектов может быть включено и "иное имущество", а также результаты интеллектуальной деятельности, не обозначенные прямо в указанной норме.

Среди объектов гражданских прав закон выделяет "имущественную" группу, обозначив ее контуры исходными понятиями "вещи", "деньги и ценные бумаги", "имущество", "имущественные права", "иное имущество". В дальнейшем законодатель конкретизирует этот класс объектов посредством терминов "недвижимое имущество", "недвижимая вещь", "недвижимость", "сложные вещи", "неделимые вещи" и т.д. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в данном перечне имущественных объектов гражданских прав основную нагрузку, на наш взгляд, несут такие понятия, точнее даже правовые категории, как имущество, вещь и товар. Нередко под вещами понимают любые материальные предметы внешнего по отношению к человеку окружающего мира. Такие вещи относят как к материальной, так и к духовной культуре. Главное, что делает их объектами гражданских прав - это способность удовлетворять те или иные потребности людей [1].

Вещами в гражданском праве могут быть те материальные и культурные (интеллектуальные) ценности, которые имеют стоимость и по поводу которых возникают имущественные отношения как предмет гражданского права, а также собственно гражданские правоотношения. Вещами могут признаваться предметы естественного мира или же результаты (продукты) человеческой деятельности, участвующие в товарном обороте. Предметы, изъятые из оборота, сбрасывают с себя "товарную маску", переставая тем самым быть вещами в гражданско-правовом смысле. По поводу таких предметов обычно складываются государственно-правовые, административно-правовые и иные отношения, но не юридические связи, регулируемые нормами гражданского права.

Во многих случаях, особенно в обиходе, между вещами и имуществом ставят знак равенства, встречаются такие синонимичные словоупотребления и в специальной юридической литературе[2]. Действительно, понятие «вещь» как товарное «тело» является фундаментом всех производных понятий имущественной группы объектов гражданских прав. Имущество в «первозданной» форме есть вещь. Все остальные приведенные формы являются производными от вещной своей основы. Имущественное право – это потенциальная вещь или стоимостной ее эквивалент, имущественная обязанность при ее исполнении ведет к уменьшению активов должника. Однако оснований для отождествления вещей с имуществом не дают ни текущее законодательство, ни наука гражданского права.

По широте охвата статики вещей и разнообразию механизмов использования с понятием «имущество» нельзя сравнивать какой-либо иной термин. Имущество – широкое понятие, которое включает в себя вещи или их совокупности (ч.2 ст.15 ГК), деньги и ценные бумаги (ч.1 ст.302, ч.1 ст.307 ГК РФ), имущественные права (ст.18 ГК), имущественные обязанности (ч.2 ст.63 ГК РФ). Легальное закрепление видов имущества в действующем законодательстве есть момент позитивный: оно создает, конечно, некоторые отправные точки для анализа, но не исчерпывает проблемы имущества как центральной категории не только системы объектов гражданских прав, но и всей системы гражданского права как отрасли.

В российской цивилистической доктрине учение об имуществе достаточно детально разрабатывалось многими выдающимися учеными, среди которых следует отметить прежде всего Д. И.Мейера. По его мнению, объектом права технически называется то, что подлежит господству лица как субъекта права. Предметами, подлежащими господству лица, являются лица, вещи и чужие действия (действия других лиц), так что все права по их объекту представляются или правами на лица, или правами на вещи, или правами на чужие действия. Но права на лица чужды имущественного характера, гражданское же право имеет дело только с имущественными правами, так что правам на лица нет, собственно, места в гражданском праве. «И нам приходится поэтому остановиться на двучленном разделении объекта права, т.е. принять, что объектами гражданского права представляются вещи и чужие действия. Оба эти предмета подходят под понятие имущества, так что, можно сказать, имущество представляется объектом гражданского права. И этим еще полнее характеризуется объект гражданского права, точнее определяются те предметы, которые подлежат господству лица как субъекта гражданского права»[3]. Для Д. И. Мейера имущество, таким образом, есть собирательное понятие, охватывающее вещи и чужие действия. То есть, пользуясь современными представлениями о системности, мы могли бы сказать, что в целостной системе объектов гражданских прав образуется имущественная подсистема, включающая в себя два вида объектов. Но в то же время и само имущество Д. И. Мейер рассматривал в качестве объекта гражданского права, что, пользуясь языком теории систем, можно рассматривать в качестве проявления свойства систем перераспределять функции между своими элементами.

С несколько иных позиций анализировал понятие имущества Г. Ф. Шершеневич, различавший имущество в экономическом и в юридическом смысле. По его мнению, имуществом с экономической точки зрения называется запас благ (вещей и прав на чужие действия), находящийся в обладании известного лица. Юридическое же понятие об имуществе не совпадает с указанным экономическим. «С юридической точки зрения под имуществом понимается совокупность имущественных, т.е. подлежащих денежной оценке юридических отношений, в которых находится известное лицо, - чисто личные отношения сюда не входят. Следовательно, содержание имущества с юридической точки зрения выражается, с одной стороны в а) совокупности вещей, принадлежащих лицу на праве собственности и в силу иных вещественных прав и b) в совокупности прав на чужие действия (это именно и есть то деление имуществ, которое упоминается нашим законом под именем наличного и долгового…), а с другой стороны в а) совокупности вещей, принадлежащих другим лицам, но временно находящихся в его обладании, и b) совокупности обязательств, лежащих на нем. Сумма отношений первого рода составляет актив имущества, сумма отношений второго рода – пассив имущества»[4].

Среди немецких ученых-цивилистов, воззрения которых в сильнейшей степени повлияли на российских представителей науки гражданского права, также не существовало единства точек зрения на содержание понятия имущества. Так, Алоиз Бринц полагал, что понятие имущества в экономическом аспекте раскрывается как совокупность ценностей (денежных и иных), принадлежащих лицу, в юридическом же плане релевантным является представление об имуществе[5] как совокупности благ, имеющих ценность в активном или пассивном отношениях (наследство, движимое и недвижимое имущество). Образующие имущество ценности состоят в деньгах или выражаются в деньгах. Без этого было бы невозможно подсчитать чистую стоимость любого имущества, что является обязательным условием с экономической точки зрения. Поэтому все, что не может быть оценено в деньгах, по мнению Бринца, не может составлять имущество (Habe) в юридическом смысле. Но деньги или выраженные в них стоимости составляют имущество, только если их «имеют» (indem man sie hat). Поскольку слово «иметь» (haben) употребляется в двух смыслах – правовом и фактическом, - то следует задаться вопросом: относится ли к имуществу то, что лицо имеет фактически? Если бы ответ был положительным, то имущество, будучи понятием юридическим, утратило бы значительную часть своего правового содержания. Поэтому чисто фактическое «имение» к имуществу относиться не должно. Из этого Бринц заключал, что простое владение не входит в имущество, но что из этого обстоятельства нельзя делать вывода о том, что такое владение не может иметь денежной оценки. Не все, что подлежит оценке, должно быть отнесено к имуществу. Эту мысль Бринц афористично «закругляет» следующим образом: «В имуществе нет ничего, что не стоило бы денег, но не все, что стоит денег, входит в имущество»[6].

По мнению Г. Дернбурга, имущество есть совокупность благ, принадлежащих конкретному лицу и имеющих денежную стоимость. Составные части имущества могут изменяться, имущество может уменьшаться или увеличиваться. Однако через отношение к своему обладателю имущество остается тождественным самому себе. Входящие в состав имущества элементы, по Дернбургу, это либо телесные вещи (res corporales), либо бестелесные вещи (res incorporales). Телесные вещи представляют собой расположенные в пространстве имущественные объекты, каковыми являются земельные участки и движимости. Только телесные предметы могут быть в собственном смысле слова объектами владения, передачи, давностного владения, права собственности. Бестелесными вещами являются права, например, сервитуты, обязательственные права требования, притязания на наследство. Как и любое право, концептуально право собственности представляет собой бестелесный феномен. Однако на практике право собственности отождествляют с самой вещью, поскольку оно, это право, охватывает вещь со всех сторон. Вследствие этого возникало разделяемое римскими юристами представление о телесном характере самого этого права. В изложении Г. Дернбурга, имущество весьма часто проявляется в виде двух принципиально различных суммативных образований: специального имущества (universitates juris) и совокупностей вещей (universitates facti). Специальное имущество – это некий круг составных частей, которые вследствие общего для них происхождения либо однотипного экономического предназначения образуют единое целое и как таковое рассматриваются в юридическом плане. В качестве специальных имуществ Дернбург указывал в римском праве на наследство; пекулий, предоставленный сыну со стороны paterfamilias либо рабу; переданное супругу приданое жены. Из более современных примеров – имущество, принадлежащее торговому обществу. Составные части специального имущества могут изменяться, увеличиваться, уменьшаться без нарушения тождества такого имущества самому себе. Однако общие правовые положения в отношении специальных имуществ невозможны, поскольку такие имущества рассматриваются как единства по различным основаниям и в различных целях.

Совокупности вещей составлены из отдельных предметов (corpus ex distantibus), которые с экономической точки зрения способны к объединению и участию в обороте в качестве до некоторой степени единого целого. В раннем издании своих «Пандект» (1884 г.) Дернбург проводил сопоставление таких совокупностей, состоящих из самостоятельных предметов, с совокупностями иного рода (corpus ex cohaerentibus), образующими единую телесную вещь, например, дом. Соединение, писал он, есть физическая реальность, однако единство имеет место лишь в человеческом представлении[7]. Некоторые из таких совокупностей имеют естественное происхождение (например, стадо скота), другие же создаются по воле владельцев (библиотека, коллекция картин, товарный склад). Дернбург отмечал, что не существует совершенно однозначного ответа на вопрос о том, как с правовой точки зрения следует относиться к таким совокупностям: как к единому целому или же как к множеству телесных предметов? С одной стороны это множество, с другой – единство. При этом особо подчеркивалось, что и владение, и собственность распространяются на отдельные части совокупности. Если бы в собственности находилась совокупность как таковая, то тогда в собственность поступал бы и пригульный скот, примкнувший к стаду, и любая книга, «присоединившаяся» к библиотеке, и любое количество чужого товара, поступившего на склад, ибо во всех подобных случаях речь шла бы о составных частях совокупностей. В то же время совокупности могут рассматриваться и как единое целое, когда и поскольку это экономически целесообразно[8].

Весьма своеобразным пониманием имущества отличается точка зрения Фердинанда Регельсбергера, писавшего о распространенной ошибке, в силу которой имущество в целом рассматривается как объект прав (например, при сделках типа usufructus omnium bonorum, hypoteca omnium bonorum или же когда наследник приобретает, продает, виндицирует все наследство как таковое, hereditatem). Но имущество есть не юридический объект, а правовое понятие (juris nomen, juris intellectus), наряду с которым может обсуждаться и экономическое понимание имущества. По мнению этого автора, в правовом смысле имущество представляет собой совокупность выраженных в денежной форме правовых отношений, субъектом которых выступает обладатель имущества. При этом подчеркивается, что в имущество включаются именно правовые отношения, но не их объекты[9]. Игнорирование этого обстоятельства часто приводит к неразличению вещей и требований. Что же, на взгляд Регельсбергера, превращает «выраженные в денежной форме» правовые отношения в имущество? Это принадлежность их одному общему для них носителю прав или обязанностей. Этот носитель всегда есть лицо, управомоченное или обязанное. Если мы говорим об имуществе, то всегда имеем в виду, что это имущество принадлежит какому-то лицу, включая сюда и лицо физическое. При этом Регельсбергер не отрицает того, что на практике встречаются бессубъектные имущества, однако он подчеркивает крайне важный момент равной необходимости как субъекта, так и объекта прав: даже бессубъектное имущество обязано своим возникновением прошлой принадлежностью какому-либо лицу, оно предназначено для будущего обладания им иным субъектом, только в связи с этим позитивное право удерживает его в соединенном состоянии. Имущество принадлежало лицу в прошлом и будет принадлежать лицу в будущем, бессубъектное же его состояние есть аномалия[10]. Именно целостность (единство) субъекта превращает совокупные части имущества в одно целое (universitas). Это целое не зависит от перемены его частей; все, что попадает в него, становится имуществом данного лица, так же как тело человека от младенческой колыбели до гробовой доски остается телом того же самого человека. Следует иметь в виду, что в понимании Регельсбергера лицо могло являться не только субъектом, но и объектом права. Помимо свойственного пониманию того времени лица как объекта в семейных правоотношениях, Регельсбергер, вступая в полемику со столь же распространенным господствующим мнением о том, что в имущественных отношениях лицо может выступать только в качестве субъекта, твердо отстаивал обратное: он утверждал, что в обязательственных отношениях лицо (должник) – это именно объект права. Критически анализируя преобладающие воззрения, согласно которым объектом (предметом) обязательства являются действия во исполнение обязанности, воля или имущество должника, он приводил свои аргументы против. Так, первая точка зрения, по его мнению, смешивает цель со средством; вторая не учитывает того, что воля не имеет отдельного от должника существования и, следовательно, связанность воли означает в то же время и связанность самого должника. В отношении же третьей концепции было отмечено, что если имущество должника действительно является объектом ответственности по обязательству, то, видимо, в этом смысле могут рассматриваться только те части имущества, которые составляют его актив, причем существующий на данный момент времени. Но в любом случае исполнение обязательства происходит «через личность» должника[11]. В то же время Регельсбергер утверждал, что в имуществе лица возможно «сплочение» составных его частей с образованием юридических единств, именуемых специальным имуществом, которое, несмотря на принадлежность к имуществу лица, регулируется правом особым образом. Такими специальными имущественными образованиями являются принятое наследниками или исполнителем завещания наследство; имущество, выделенное как пекулий, фидеикомисс или конкурсная масса; доля участника в имуществе открытого торгового общества или же коммандитиста в имуществе коммандитного общества. То существенно общее, что объединяет эти виды имуществ в специальные, состоит в том, что они сами по себе или же в совокупности с иным имуществом должника призваны служить средством для удовлетворения требований отдельных кредиторов преимущественно перед другими кредиторами[12].

Значительное внимание понятию имущества как цельной совокупности благ было уделено исследователями французского гражданского права. Так, видный комментатор ФГК Карл Саломо Захариа фон Лингенталь полагал, что множество внешних предметов может рассматриваться как единое целое либо вследствие усмотрения собственника (universitas facti), либо в силу закона (universitas juri). Совокупность последнего рода (единственная совокупность этого рода) представляет собой имущество лица. Объектами имущества являются внешние предметы, принадлежащие лицу, однако не как отдельные предметы с их индивидуальными свойствами, а как блага в общем понимании либо как блага, имеющие денежную оценку. Поэтому объекты гражданских прав следует рассматривать с двух сторон: с одной стороны как отдельные предметы, с другой же – как составные части имущества[13]. Имущество само по себе не может рассматриваться в качестве внешнего предмета, оно есть идея правового единства всех предметов, принадлежащих лицу, или же самое человеческая личность в ее отношении к внешним объектам своих прав. Имущество как целое переходит в порядке правопреемства к другим лицам, если только закон не исключает отдельные блага из этого общего правила (например, не допускают правопреемства связанные с личностью права, droits attachés, ст. 1166 ФГК). У одного и того же лица может быть только одно имущество, кроме случаев, когда по закону индивид может обладать более чем одной личностью или же если право позволяет обособлять в имуществе лица часть имущества самому собственнику (beneficium inventari) или же третьим лицам (beneficium separationis). В силу того, что имущество представляет собой правовое целое, оно допускает деление только на определенное количество частей (partes quotas), но не на определенные либо определяемые части (partes quantas). Как и Бринц, Захариа подчеркивал, что внешние предметы входят в имущество не как таковые, а лишь постольку, поскольку обладают ценностью, способной быть выраженной в деньгах. Весьма своеобразные корреляции находил Захария между человеческой личностью и имуществом, полагая, что последнее и есть личность человека в ее отношении к благам, которыми лицо обладает. Хотя имущество, взятое само по себе, безотносительно к личности собственника, допускает деление на некоторое количество частей, но по отношению к собственнику оно является неделимым, равно как неделима личность собственника или же как едино право собственности на имущество. Так, предметы, входящие в состав имущества, приобретаются в разное время, но в аспекте права собственности на имущество их следует рассматривать как целое, так, как если бы все они приобретались одновременно. В этом своем качестве все составные части имущества способны удовлетворять требования кредиторов собственника независимо от момента возникновения того или иного требования. Очень важное наблюдение Захария состоит в том, что лицо не приобретает, а в силу закона имеет имущество[14]. Это следует понимать в том смысле, что обладание имуществом рассматривается как конститутивный момент правоспособности лица, тогда как приобретение или отчуждение имущества – это уже реализация правоспособности. С другой стороны, уменьшение или увеличение имущества никак не колеблет обладания им. Относящееся к имуществу право собственности содержит в себе, по мнению Захариа, следующие возможности: 1) правомочие управлять (droit d`administrer) имуществом, т.е. предпринимать все, что возможно или необходимо в целях поддержания, умножения или использования имущества; 2) право присваивать все поступления от имущества, причем эти поступления сами по себе являются важной частью имущества; 3) никто из физических лиц при жизни не может распорядиться своим имуществом (или любой его частью); другими словами, в распоряжении такого рода (отчуждении имущества) заключено противоречие[15]; 4) существенным элементом собственности на имущество является право распорядиться имуществом на случай смерти; 5) право виндикации, являющееся вообще важной частью права собственности (в связи с тем, что утрата имущества может привести к потере личности), может быть реализовано не в отношении собственного имущества лица, а в отношении имущества, принадлежащего другому. Из приведенных выше рассуждений Захария делает вывод, что универсальное правопреемство возможно только при наследовании. Однако нуждается в уточнении понятие об универсальном правопреемнике. Из юридической сущности имущества вытекает, что универсальным правопреемником в узком, а точнее – в собственном смысле слова, может быть лишь тот, кто представляет прежнего собственника имущества, является одной и той же личностью с прежним собственником[16]. Тот, кто приобретает вещи, входившие ранее в имущество другого, или же получает любую часть этого имущества, не представляя прежнего собственника, тот будет лишь сингулярным преемником (successor singularis), хотя конкретный правопорядок может устанавливать более или менее обширные исключения из данного правила. Он не отвечает по долгам наследодателя, но если даже и отвечает, то лишь в объеме принятого наследственного имущества. В полном согласии со своими представлениями Захариа полагал, что лицо перестает иметь имущество только в случае гражданской смерти. При физической же смерти имущество переходит к наследникам как заместителям умершего наследодателя. От утраты имущества следует отличать утрату объектов из состава имущества. Объекты утрачиваются, если лицо либо окончательно и безэквивалентно теряет право на вещь, либо если вещь в результате случайности погибает. Такая утрата обычно приводит к умалению имущества конкретного пострадавшего собственника, однако известны случаи, когда ущерб раскладывается между несколькими собственниками, как, например, при общей аварии в морском праве[17].

Весьма высоко оценивая вклад, который Захария внес с разработку теории имущества, Э. И. Беккер полагал, что значимость понятия «имущество» настолько велика, что это делает оправданной попытку систематического изложения частного права (за исключением лишь некоторых прав в семейной сфере) с выдвижением на передний план имущества и имущественных отношений, причем отдельные права должны были бы описываться только как элементы имущества. Беккер подчеркивал органическую взаимосвязь имущества с обязательствами, утверждая, что до тех пор, пока требования адресованы исключительно личности должника, к развитию понятия об имуществе проявляется лишь ограниченный интерес. На этой низкой ступени развития требования еще неотделимы от вещных прав, сам должник рассматривается в качестве «как бы вещи»; обязываясь, должник совершает своего рода «самозалог». Поскольку нельзя считать, что ответственность должника по собственным обязательством носит акцессорный характер, объяснение сходства с залоговым правом можно найти в квазивещной природе древнейших обязательств. С появлением действенных процедур исполнения судебных актов кредитор начинает проявлять интерес к точному отграничению имущества должника; его интересует, сколько и чего, помимо личности должника, способно удовлетворить его требование. Здесь кредитор вступает уже в весьма опосредованную и условную правовую связь с объектами прав своего должника; из них он может ожидать получения удовлетворения своего требования при обращении взыскания или при объявлении конкурса в отношении имущества должника. Полемизируя с утверждением Бринца о том, что имущество является не предметом ответственности, а средством осуществления ответственности, Беккер писал, что кто же еще, как не Бринц, должен был бы согласиться с тем, что исполнение обязательства существенным образом и в одинаковой мере затрагивает как индивидуальное имущество должника, так и не принадлежащее никакому лицу «целевое имущество»[18]; кто же отвечает в таких случаях, как не само имущество? Или же, заостряя проблему, писал Беккер, следует предположить, что существуют разные типы обязательств и ответственности (в зависимости от того, кому адресовано требование – персональному или целевому имуществу)? Он утверждал, что так же, как понятие имущества входит в определение обязательства, верно и обратное: имущество следует определять по его отношению к обязательству: это комплекс прав, цельность и определенность которого проявляется в том, что одни и те же требования касаются всех этих и только этих прав. Необходимо заметить попутно, что даже Савиньи, который в своей теории обязательственного права предметом обязательства считал деятельность должника, полагал в то же время, что таковая деятельность может проявляться то в действиях, то в исполнении. Первый термин характеризует по преимуществу те действия, которые должнику надлежит произвести; второй же термин относится к состоянию, которое должно наступить вследствие исполнения обязательства, причем необходимость и определенность этого состояния следует рассматривать в качестве цели обязательства[19].

Все сделки, частно - правовые деликты, огромное множество значимых с точки зрения частного права процессов и явлений затрагивают не только лиц, но также и (а иногда исключительно) имущество, увеличивая его или уменьшая, создавая права или же устанавливая обязанности. Поясняя эту мысль, Беккер полагал, что поскольку в реальности мы видим чаще всего лишь лиц, то мыслим и говорим о действиях именно лиц. Например ст. 330 Торгового кодекса Германии определяет, что комиссионер – это лицо, которое от своего имени, но за счет комитента совершает торговые сделки. В данном случае выражение «от своего имени» означает, что требования и долги касаются собственного имущества комиссионера, вызывая его (имущества) увеличение или уменьшение. Выражение же «за счет комитента» означает, что приобретенные правомочия не остаются в имуществе комиссионера, а переходят в имущество комитента. И наоборот, требования и уменьшение имущества комиссионера восполняются из имущества комитента.

В отличие от Захариа, для концепции которого свойственно преимущественно вещное наполнение понятия имущества, Беккер выстраивает свое понимание имущества исключительно из имущественных прав, утверждая, что имущество есть комплекс оборотоспособных, допускающих денежную оценку имущественных прав, классификация которых представляет определенную проблему. В первом приближении эту проблему Беккер обозначал через дихотомию «чистых» и «нечистых» имущественных прав, под которыми он понимал собственно имущественные права с одной стороны и неимущественные права – с другой. Примером «нечистых» имущественных прав для Беккера служили права на бестелесные вещи, в особенности авторские права. Рассматривая таковые в общем контексте своего представления об имуществе как адресате ответственности, он полагал, что наиболее принципиальным является вопрос о том, возможно ли вообще и если да, то при каких условиях возможно обращение взыскания на авторское право, будь то в целях удовлетворения требований одного единственного кредитора или же при открытии конкурса на имущество должника. При этом предлагались следующие варианты решения проблемы. Само по себе авторское право априори не является предметом взыскания, то есть в исходном состоянии не относится к имуществу. Но, с другой стороны, являются «чистыми» имущественными правами и, следовательно, допускают обращение на них взыскания:

а) денежные суммы, полученные автором или его наследником от третьих лиц в качестве платы за транслятивную или конститутивную («неограниченную или ограниченную»)[20] передачу авторских прав;

б) требования о выплате штрафов и компенсаций в связи с нарушением авторских прав;

в) все авторские права, перешедшие к третьим лицам (исключая самого автора и его наследников) в порядке транслятивного или конститутивного правопреемства, независимо, было ли их (прав) приобретение возмездным или безвозмездным; третье лицо, в отношении которого производится взыскание, не может ссылаться на свои особые отношения к продукту духовного производства, как это могут себе позволить сам автор и его наследники;

г) права, основанные на выданном патенте (в отличие от прав, вытекающих из заявки на получение патента); с выдачей патента изобретение становится общественным достоянием, в связи с чем отпадают основания для неудовлетворения требований кредиторов изобретателя и его наследников за счет обращения взыскания на права из патента; аналогично должен быть решен и вопрос о правах на промышленные образцы и полезные модели, включенные в государственный реестр;

д) все прочие авторские права, когда автор и его наследники намерены передать таковые в целях удовлетворения требований своих кредиторов.

Суммируя, Беккер писал, что никто не может принудить автора и его наследников к опубликованию того, что они не собираются публиковать, даже если с их согласия и были ранее осуществлены публикации (то есть нельзя заставить осуществить новую публикацию или увеличить тираж прежней). Однако если они согласны на опубликование, то денежные поступления от нее принадлежат кредиторам. До открытия конкурса автор и его наследники вправе осуществить возмездное или безвозмездное транслятивное или конститутивное распоряжение правом, однако после открытия конкурса автор и наследники это право утрачивают. В то же время с их согласия авторские права могут быть включены в конкурсную массу[21].

Среди отечественных правоведов этот вопрос привлек внимание Г. Ф. Шершеневича, который применительно к задачам конкурсного процесса писал о том, что мысль и рабочая сила несостоятельного должника остаются вне власти кредиторов. «Но подобное отношение имеет место только до тех пор, пока мысль или рабочая сила не выразились вовне, не овеществились и не приобрели имущественной ценности, пока не написана книга, не нарисована картина, не изготовлено изобретение… Поэтому пока автор не выразил своей воли представить обществу свое произведение в том виде, в каком последнее существует в данный момент, кредиторы не имеют права налагать на него свою руку… Возможен случай несостоятельности издателя, который успел приобрести рукописи для издания. Хотя нередко ссылаются на чисто личный характер такого договора, однако нельзя не признать, что автор, отчуждая свое произведение издателю, мог иметь в виду только форму издания, что может быть исполнено почти каждым издателем. По русскому праву, рукописи, приобретенные для издания, а равно и право на печатание их подлежат продаже, только с тем, чтобы лицо, приобретающее эти права, обязалось исполнить все условия, заключенные первым издателем.

Приобретая право на отчуждение материальных объектов художественного и литературного творчества, конкурсное управление не имеет права литературной или художественной собственности, а потому и не может передать их другим лицам»[22].

Следует отметить, что предложенные Беккером принципиальные положения и приводимые Шершеневичем аргументы, обоснованные ссылками на законы того времени (например, ст. 1040 Устава гражданского судопроизводства в редакции от 20 марта 1911 г.) дают гораздо более четкое разграничение имущественных и неимущественных прав должника для целей формирования конкурсной массы, чем это можно было бы ожидать от современного (по дате принятия) Федерального закона «О несостоятельности (банкротстве)» от 8 января 1998 г. Этот Закон не содержит определения понятий «имущество должника» и «конкурсная масса», хотя таковые, бесспорно, должны быть признаны базовыми для рассматриваемой нормативной подсистемы. Статья 103 указанного Закона содержит настолько неточные предпосылки к установлению круга имущества должника, что эта неточность приобретает угрожающий характер. Прежде всего, нужно обратить внимание на то, что согласно п. 1 указанной статьи, конкурсную массу составляет все имущество должника, имеющееся на момент открытия конкурсного производства и выявленное в ходе конкурсного производства. Из имущества должника, составляющего конкурсную массу, исключаются имущество, изъятое из оборота, имущественные права, связанные с личностью должника, в том числе права, основанные на разрешении (лицензии) на осуществление определенных видов деятельности, а также иное имущество, предусмотренное названным Федеральным законом. Но если в составе имущества должника имеются необоротоспособные объекты, какой смысл включать их в конкурсную массу, если они из нее немедленно вслед за этим исключаются? Это положение выглядит тем более странным, что арбитражный управляющий начинает выяснять имущественное положение и состав имущества должника еще на стадии наблюдения, хотя бы даже в целях, указанных в п. 1 ст. 62 Закона, т.е. в рамках анализа финансового состояния должника для определения достаточности принадлежащего должнику имущества для покрытия судебных расходов, расходов на выплату вознаграждения арбитражным управляющим, а также возможности или невозможности восстановления платежеспособности должника. Уже на этой стадии становится совершенно понятным, что такое необоротоспособное имущество (например, природоресурсовые объекты) ни при каких условиях не войдет в конкурсную массу и может быть учтено лишь как производственный актив.

Из имущества должника, составляющего конкурсную массу, исключаются далее имущественные права, связанные с личностью должника, в том числе права, основанные на разрешении (лицензии) на осуществление определенных видов деятельности. Какие именно права, связанные с личностью должника (кроме основанных на лицензии), исключаются из конкурсной массы, Закон не уточняет. Однако во всех случаях к таковым следует относить имущественные права, о которых говорит ст. 383 ГК, а также исключительные права в отношении объектов интеллектуальной собственности, не введенных правообладателями в гражданский оборот (часть вторая ст. 138 ГК). Представляется, что при обновлении законодательства о банкротстве перечень связанных с личностью должника имущественных прав, исключаемых из конкурсной массы, должен быть развернут и конкретизирован особенно в отношении столь деликатного вопроса, как включение в имущество должника продуктов духовного производства и прав на них.

Затронутая Беккером проблема деления имущественных прав на «чистые» и «нечистые» выходит далеко за пределы анализа собственно понятия имущества и самым непосредственным образом касается наиболее фундаментального положения науки гражданского права – учения о предмете гражданского права. Предмет гражданского права, как известно, составляют в первую очередь имущественные отношения, в связи с чем любая, даже предварительная, попытка охарактеризовать эти отношения, исходя из правил логического и грамматического толкования закона, должна была бы отталкиваться от анализа понятия имущества. Однако наука гражданского права подвергает этот предмет обстоятельному исследованию как правило не в связи с необходимостью определения и уточнения самого предмета гражданского права, а ввиду потребности «охватить» наиболее общим термином главнейший признак основной массы регулируемых гражданским правом общественных отношений – их товарно-денежный характер. Выделение этого признака как имущественного представляется несколько неточным. Товарно-денежная составляющая общественных отношений характеризует социальные связи лишь с экономической стороны, но такая характеристика их в правовом плане оказывается недостаточной[23].

Так, распространено в общем-то верное мнение о том, что имущественные отношения складываются по поводу конкретного имущества – материальных благ товарного характера, что имущественные (они же предпринимательские, хозяйственные, экономические) отношения в общей форме могут быть определены как общественные отношения, возникающие в связи с использованием различных имущественных благ (природных ресурсов, вещей, работ, услуг, денежных средств и др.). Основную и наиболее важную их группу составляют отношения участников рынка, связанные с реализацией производимых ими товаров и оказываемых услуг. Предмет имущественных отношений, регулируемых гражданским правом, как правило, выражен или может быть определен в денежной форме, а сами отношения сторон обычно имеют возмездный характер, что отвечает требованиям рынка[24]. Это действительно так, однако исходя из соображений теоретической корректности и соответствия эмпирическим данным было бы целесообразно, на наш взгляд, различать, с одной стороны, имущественные отношения в широком смысле слова как подлежащие правовому урегулированию фактические социальные отношения[25], возникающие по поводу любых интересов, имеющих экономический, материальный характер, и, с другой стороны, имущественные отношения в строгом и точном смысле слова как урегулированные правом общественные отношения по поводу определенных законом объектов гражданских прав, относимых к имуществу. В большинстве случаев имущественные отношения в широком и в специальном смысле имеют одну и ту же объектную базу, интересы участников гражданских правоотношений устремлены к обладанию и пользованию теми благами, которые в системе объектов гражданских прав образуют ее регулярную имущественную подсистему (вещи, деньги, ценные бумаги, имущественные права). Но практическая необходимость может потребовать вовлечения в сферу материального интереса и таких благ или ресурсов, которые не отнесены по закону к разновидностям имущества. В действующем российском гражданском праве таковыми являются, к примеру, работы и услуги, информация, интеллектуальная собственность, некоторые права природопользования. Именно на эти объекты и могут возникать права, которые Беккер именовал «нечистыми» имущественными правами. Только права на них при известных условиях, но никак не сами эти объекты могут быть отнесены к имуществу и урегулированы в качестве отношений имущественных. Различного рода бухгалтерские или статистические классификации, относящие к имуществу то, что по закону имуществом не является, вряд ли могут рассматриваться в качестве достаточного доказательства обратного.

В литературе практически всегда отмечается, что понятие имущества имеет в праве несколько значений. Так, Ф. Регельсбергер указывал на четыре значения термина «имущество»:

1. сумма принадлежащих лицу и выраженных в денежной форме прав, сумма активов, брутто-имущество;

2. чистое имущество, остающееся после вычитания долгов, нетто-имущество;

3. сумма имущественных прав и долгов, активы и пассивы лица, например, имущество как предмет наследственного преемства;

4. отдельный объект, входящий в состав имущества.

Какое значение имеет данный термин в каждом отдельном случае – это вопрос оценки.

Многоаспектность юридического понимания имущества замечает также И. В. Ершова, однако ею выделяется прежде всего нормативно очерченный объем данного понятия. Во-первых, под имуществом понимается совокупность вещей и материальных ценностей, в том числе деньги и ценные бумаги. В таком понимании термин «имущество» применяется в законодательстве наиболее часто. Во-вторых, под имуществом понимается совокупность вещей и имущественных прав. Такое понимание следует, например, из ст. 128 ГК РФ. Наконец, под имуществом понимается совокупность вещей, имущественных прав и обязанностей, которые характеризуют имущественное положение их носителя. Так, бухгалтерский баланс, состоящий из актива и пассива, характеризует имущественное положение организации на отчетную дату[26]. Какое же представление об имуществе дает нам современное российское законодательство?

Строго говоря, в нормативных актах встречаются два различных подхода к определению объема понятия "имущество". Первый из них состоит в фактическом приравнивании имущества только к вещам. Например, Постановлением Совета Министров СССР от 29 июня 1984 г. № 683 (в ред. Постановлений Совета Министров СССР от 29 июня 1989 № 520, от 14 июля 1990 г. № 699, от 3 сентября 1990 г. № 884, от 21 декабря 1990 № 1324, от 25 июля 1991 г. № 518) утверждено Положение "О порядке учета, оценки и реализации конфискованного, бесхозяйного имущества, имущества, перешедшего по праву наследования к государству, и кладов", в котором имущество понимается лишь как допускающий некоторое расширение (за счет денег, ценных бумаг и валютных ценностей) перечень натурально-вещественных объектов: строения (в том числе жилые дома и части их); сельскохозяйственные машины, инвентарь, продуктивный и рабочий скот, семьи пчел и фураж; кожевенное и пушно - меховое сырье, шерсть, мясной скот, птица, кролики, зерно и другая сельскохозяйственная продукция; предметы, имеющие историческую, научную, художественную или иную культурную ценность; драгоценные металлы в любом виде и состоянии, драгоценные и полудрагоценные камни в сыром и обработанном виде и изделия из этих металлов и камней; денежные суммы в советской и иностранной валютах, платежные документы и фондовые ценности в иностранной валюте, банковские платежные документы в рублях, приобретаемые за иностранную валюту с правом обращения их в такую валюту; облигации государственных внутренних выигрышных займов; предметы религиозного культа.[27]

В принципе тот же самый подход к понятию имущества и составляющих его видов объектов гражданских прав реализован в ст. 59 Закона "Об исполнительном производстве", где предусмотрено подразделение имущества должника-организации на три очереди в зависимости от степени вовлеченности соответствующего имущества в производственный процесс (по мере возрастания) в целях наложения ареста и реализации имущества:

первая очередь - имущество, непосредственно не участвующее в производстве (ценные бумаги, денежные средства на депозитных и иных счетах должника, валютные ценности, легковой автотранспорт, предметы дизайна офисов и иное);

вторая очередь - готовая продукции (товары), а также иные материальные ценности, непосредственно не участвующих в производстве и не предназначенные для непосредственного участия в нем;

третья очередь - объекты недвижимого имущества, а также сырье и материалы, станки, оборудование, другие основные средства, предназначенные для непосредственного участия в производстве.

Никаких концептуальных «прорывов» в обсуждаемом отношении не дает нам и Налоговый кодекс РФ, который в пункте 4 ст. 47 практически воспроизводит тот же состав имущества организации-налогоплательщика или налогового агента для целей обращения взыскания. Единственное заметное отличие связано не с понятием имущества, а с очередностью обращения на него взыскания. Взыскание налога за счет имущества указанных субъектов налоговых отношений при недостаточности или отсутствии денежных средств на их счетах или при отсутствии информации об их счетах последовательно в отношении:

наличных денежных средств;

имущества, не участвующего непосредственно в производстве продукции (товаров), в частности ценных бумаг, валютных ценностей, непроизводственных помещений, легкового автотранспорта, предметов дизайна служебных помещений;

готовой продукции (товаров), а также иных материальных ценностей, не участвующих и (или) не предназначенных для непосредственного участия в производстве;

сырья и материалов, предназначенных для непосредственного участия в производстве, а также станков, оборудования, зданий, сооружений и других основных средств;

имущества, переданного по договору во владение, в пользование или распоряжение другим лицам без перехода к ним права собственности на это имущество, если для обеспечения исполнения обязанности по уплате налога такие договоры расторгнуты или признаны недействительными в установленном порядке;

другого имущества.

Практически то же представление о составе имущества в ст. 48 Налогового кодекса проводится и в отношении имущества физического лица-налогоплательщика или налогового агента.

Следует отметить, однако, что в совокупности состав имущества организации-должника охарактеризован в Законе «Об исполнительном производстве» и в Налоговом кодексе значительно более узко, чем можно было бы ожидать исходя из более общих положений об ответственности юридического лица (п.1 ст.56 ГК) и тем более из того спектра объектов, который предложен в определении имущественного комплекса предприятия по ст. 132 ГК: в состав предприятия как имущественного комплекса входят все виды имущества, предназначенные для его деятельности, включая земельные участки, здания, сооружения, оборудование, инвентарь, сырье, продукцию, права требования, долги, а также права на обозначения, индивидуализирующие предприятие, его продукцию, работы и услуги (фирменное наименование, товарные знаки, знаки обслуживания), и другие исключительные права, если иное не предусмотрено законом или договором.

Второй подход, представляющийся более верным, состоит во включении в содержание понятия имущества также и имущественных прав, что точно соответствует ст. 128 ГК РФ, но в то же время порождает и достаточно сложные правовые коллизии. Так, вследствие очевидной пробельности Закона "Об исполнительном производстве" в части указания видов имущества, на которое может быть обращено взыскание, Правительство РФ постановлением от 27 мая 1998 г. № 516 "О дополнительных мерах по совершенствованию процедур обращения взыскания на имущество организаций", в соответствии со статьей 128 Гражданского кодекса Российской Федерации установило, что при определении очередности обращения взыскания на имущество организации - должника в соответствии со статьей 59 Федерального закона "Об исполнительном производстве" и Временным положением о порядке обращения взыскания на имущество организаций, утвержденным Указом Президента Российской Федерации от 14 февраля 1996 г. № 199, права требования, принадлежащие должнику как кредитору по неисполненным денежным обязательствам третьих лиц по оплате фактически поставленных товаров, выполненных работ или оказанных услуг (далее именуется - дебиторская задолженность должника), учитываются в составе первой очереди имущества должника, подлежащего аресту и реализации. Приказом Минюста России от 3 июля 1998 года № 76 была утверждена "Временная инструкция о порядке ареста и реализации прав (требований), принадлежащих должнику как кредитору по неисполненным денежным обязательствам третьих лиц по оплате фактически поставленных товаров, выполненных работ или оказанных услуг (дебиторская задолженность) при обращении взыскания на имущество организаций - должников". Таким образом, Правительство и Минюст РФ устранили явный дисбаланс в законодательстве об исполнительном производстве, указав в полном соответствии со ст. 128 ГК, что дебиторская задолженность организации-должника должна быть включена в состав первой очереди имущества должника, подлежащего аресту и реализации. Подобное решение отнюдь не являлось очевидным, что привело к возникновению весьма характерного спора, разрешенного в конечном итоге Верховным судом РФ в решении от 19 марта 1999 г. № ГКПИ 99-113.

Суть дела состоит в следующем. ОАО "Щекиноазот" обратилось в Верховный Суд Российской Федерации с жалобой о признании недействительным вышеупомянутого Приказа Минюста России от 3 июля 1998 года № 76, которым утверждена "Временная инструкция о порядке ареста и реализации прав (требований), принадлежащих должнику как кредитору по неисполненным денежным обязательствам третьих лиц по оплате фактически поставленных товаров, выполненных работ или оказанных услуг (дебиторская задолженность) при обращении взыскания на имущество организаций - должников". Заявитель жалобы ссылался на то, что данный Приказ не основан на законе и нарушает право частной собственности заявителя. Свои доводы заявитель жалобы обосновывал следующим. Пунктом 1 Временной инструкции установлено, что обращение взыскания на дебиторскую задолженность состоит из ареста (описи и запрета распоряжения) указанной дебиторской задолженности, а в необходимых случаях - изъятия у должника документов, подтверждающих дебиторскую задолженность и передачи их на хранение, а также реализации дебиторской задолженности. Пунктом 2 Временной инструкции установлено, что процесс наложения ареста на дебиторскую задолженность, а также ее реализация осуществляются в порядке, установленном Федеральным законом "Об исполнительном производстве" и другими актами. В соответствии со ст. 51 Закона "Об исполнительном производстве" арест может налагаться только на имущество должника, а не на права требования. Данное положение, как считал заявитель, закреплено в разделе 5 Гражданского процессуального кодекса РСФСР, в п. 3 Постановления Конституционного Суда РФ от 17 декабря 1996 года № 20-П. В соответствии с положениями п. 12 ст. 11 Закона Российской Федерации "О федеральных органах налоговой полиции" от 24 июня 1993 года № 5238-1 федеральные органы налоговой полиции вправе налагать административный арест на имущество юридических лиц и физических лиц с последующей реализацией этого имущества в установленном порядке в случае невыполнения указанными лицами обязанностей по уплате налогов, сборов и других обязательных платежей для обеспечения своевременного поступления сумм сокрытых налогов и других обязательных платежей в соответствующий бюджет. Таким образом, Закон предоставил право налоговой полиции налагать административный арест на имущество, принадлежащее налогоплательщикам. По мнению заявителя, право налагать административный арест на "права требования" органам налоговой полиции законом не предоставлено. Исходя из таковой посылки, заявитель считал, что в отношении ОАО "Щекиноазот" у органов налоговой полиции не возникло властных полномочий, предоставленных законом в рамках публичного права. По мнению заявителя, арест и реализация прав (требований), принадлежащих должнику как кредитору по неисполненным денежным обязательствам третьих лиц, осуществляемые органами налоговой полиции, нарушая конституционное право частной собственности ОАО "Щекиноазот", противоречат ст. 35 Конституции Российской Федерации. Пунктом 3 Временной инструкции установлено, что арест на дебиторскую задолженность налагается только на основании исполнительного документа. Таким исполнительным документом в соответствии с п. 5 ст. 7 Закона Российской Федерации "Об исполнительном производстве" должно быть оформленное в установленном порядке требование органов, осуществляющих контрольные функции, о взыскании с отметкой банка или иной кредитной организации о полном или частичном неисполнении взыскания в связи с отсутствием на счетах должника денежных средств, достаточных для удовлетворения требований взыскателя. В судебном заседании представитель ОАО "Щекиноазот" поддержал заявленные требования, а также пояснил, что реализация оспариваемого акта на практике ставит их предприятие в тяжелое положение, т.к. не учитывает сложившуюся обстановку между хозяйствующими субъектами. Уведомление налоговой полиции, сделанное им, ОАО "Щекиноазот" в установленном порядке не обжаловало, т.к. подало жалобу в Верховный Суд России. Представитель Минюста России возражал против удовлетворения жалобы, т.к. оспариваемый нормативный акт принят министерством во исполнение Постановления Правительства Российской Федерации от 27 мая 1998 года № 516, прошел государственную регистрацию, содержащиеся в нем правила соответствуют действующему законодательству и не нарушают прав и интересов заявителя. Верховный Суд Российской Федерации не нашел оснований для удовлетворения жалобы. Как было установлено в судебном заседании, Приказом Министерства юстиции Российской Федерации от 3 июля 1998 года № 76 утверждена "Временная инструкция о порядке ареста и реализации прав (требований), принадлежащих должнику как кредитору по неисполненным денежным обязательствам третьих лиц по оплате фактически поставленных товаров, выполненных работ и оказанных услуг (дебиторской задолженности) при обращении взыскания на имущество организаций - должников". Данная инструкция принята во исполнение п. 4 Постановления Правительства Российской Федерации от 27 мая 1998 года № 516 "О дополнительных мерах по совершенствованию процедур обращения взыскания на имущество организаций", которым Министерству юстиции Российской Федерации по согласованию с заинтересованными ведомствами было поручено утвердить порядок ареста и реализации дебиторской задолженности при обращении взыскания на имущество организаций - должников. Оспариваемый нормативный акт прошел государственную регистрацию. В соответствии со ст. 128 Гражданского кодекса Российской Федерации к объектам гражданских прав относятся вещи, включая деньги и ценные бумаги, иное имущество, в том числе имущественные права. Следовательно, права (требования), принадлежащие должнику как кредитору по неисполненным денежным обязательствам третьих лиц по оплате фактически поставленных товаров, выполненных работ или оказанных услуг, являются имуществом должника. Согласно ст. 382 Гражданского кодекса Российской Федерации право (требование), принадлежащее кредитору на основании обязательства, может быть передано им другому лицу по сделке (уступка требований) или перейти к другому лицу на основании закона. Для перевода к другому лицу прав кредитора не требуется согласие должника, если иное не предусмотрено законом или договором. При таких обстоятельствах суд посчитал несостоятельными доводы заявителя о том, что в нарушение действующего законодательства оспариваемый нормативный акт предусматривает возможность обращения взыскания на дебиторскую задолженность. Учитывая, что оспариваемый нормативный акт соответствует Федеральному закону "Об исполнительном производстве" и иным правовым актам, принят Федеральным Министерством в пределах его полномочий, прошел государственную регистрацию и не нарушает права и охраняемые законом интересы юридического лица, Верховный суд РФ отказал в удовлетворении жалобы.

В концентрированном выражении сущность правовой коллизии, разрешенной Верховным судом, состоит в том, что заявитель не воспринимает принадлежащие ему права требования (дебиторскую задолженность) как собственное реальное имущество, исходя из понимания имущества лишь в материально-вещественном плане. Судебный же орган в полном соответствии с законом относит права требования к имуществу заявителя -должника. При этом, однако, следует обратить внимание на то обстоятельство, что легальный объем понятия имущества, как это вытекает из буквального толкования ст. 128 ГК РФ, вмещает в себя достаточно разнородные объекты. С одной стороны, это внеправовые реалии, к каковым следует отнести собственно вещи, а также деньги и ценные бумаги, характеризуемые в качестве объектов гражданских прав объективностью своего существования и относительной автономностью по отношению к носителю соответствующего субъективного вещного права. Именно эта автономность и позволяет включать данные объекты как таковые в содержание понятия "имущество" безотносительно к существующим субъективным правам на них. С другой же стороны, в имущество включаются и имущественные права, которые по указанным причинам не совпадают с абсолютными по характеру правами (правом собственности, производными вещными правами) на вещи, деньги и ценные бумаги. В настоящее время практически общепризнанно, что термин "имущественные права" не равнозначен выражению "права на имущество" и обладает собственным содержанием.

Обсуждая понятие "имущество", нельзя не принимать во внимание, что сейчас уже имеются некоторые основания к тому, чтобы использовать его как понятие с известной степенью определенным, даже унифицированным содержанием. Так, постановлением Госстандарта РФ от 18 августа 1998 г. № 328 введен в действие с 1 января 1999 г. ГОСТ Р 51195.0.02 - 98 "Единая система оценки имущества. Термины и определения", содержащий стандартизированные дефиниции, являющиеся общими для оценки различных видов имущества - недвижимого, движимого, нематериальных активов, имущественных комплексов. Согласно определению данного документа, "имущество - это объекты окружающего мира, обладающие полезностью, и права на них". Однако, по нашему мнению, данное определение не является вполне корректным и может рассматриваться как адекватное лишь задачам оценки материально-вещественных объектов и возникающих по их поводу вещных прав. В более общем плане приведенная дефиниция не позволяет охватить все известные модусы существования имущества и, в частности, далеко отстоит от решения проблемы определения сущности имущественных прав как объектов гражданских прав.

Не затрагивая сейчас этих фундаментальных проблем имущественных прав, которые должны явиться предметом специального анализа, следует отметить в то же время, что набор признаков (критериев), свойственных вещам, деньгам, ценным бумагам, с одной стороны, и имущественным правам, с другой стороны, имеет сущностные отличия. Характеристика объектов, составляющих типичную "вещную подгруппу" понятия имущества, в принципе не требует указания каких-либо признаков или свойств, которые относились бы не к таковым объектам, а к носителям соответствующих субъективных прав. Иными словами, характеристика в качестве имущества большинства классических вещей вполне мыслима без одновременного учета каких-либо данных, касающихся не вещей как таковых, а их собственников (владельцев). Не следует полагать, что юридическая личность собственника внутренне имманентно присуща характеристике любой вещи, относимой к имуществу[28]. Это не так, ибо закон рассматривает в равной степени в качестве вещей и такие, которые не имеют собственника или собственник которых неизвестен, либо вещи, от права собственности на которые собственник отказался (ст. 225 ГК РФ). Однако на практике встречаются ситуации, когда существующая юридическая привязка объекта к носителю субъективного права не позволяет однозначно определить, что же является действительным объектом права – вещь или требование? Проблемы подобного рода весьма часто возникают по требованиям о реституции, а также по спорам из кондикционных обязательств. Показательным в этом плане является дело, рассмотренное Федеральным Арбитражным судом Уральского округа.

Истец - Дочернее страховое открытое акционерное общество "Росгосстрах - Пермь", обратился в арбитражный суд с иском к ООО "ПермИнвестСтрой" о применении последствий недействительности ничтожной сделки и взыскании с учетом изменения иска в порядке ст. 37 АПК РФ 300000 руб., полученных ответчиком в качестве оплаты по договору купли - продажи от 12 мая 1998 г. и 65271 руб. процентов. Решением суда от 4 мая.2000 г. в удовлетворении иска было отказано. В апелляционной инстанции решение не пересматривалось. В кассационной жалобе истец просил отменить решение ввиду неправильного применения ст. 167 ГК РФ, полагая, что иск следует удовлетворить. Из материалов дела следует, что согласно решению Арбитражного суда Пермской области от 01.12.98, вступившему в законную силу, признан недействительным договор от 12 мая 1998 г. купли - продажи нежилого помещения по ул. Ленина, 25 в п. Октябрьский Пермской области, заключенный между Дочерним страховым ОАО "Росгосстрах - Пермь" и ООО "ПермИнвестСтрой" (Дело № А50-8554/98 ГК). В соответствии с данным договором истец получил объект продажи, а ответчик в счет оплаты получил 300000 руб. Основанием для признания сделки недействительной явилось то обстоятельство, что продавец (ответчик), действуя по договору комиссии, распорядился имуществом, не принадлежащим комитенту (Сбербанку РФ). Отказывая в удовлетворении требований истца о применении последствий недействительности сделки, арбитражный суд исходил из того, что истцом не представлены данные, свидетельствующие о наличии у него обязанности возвратить ответчику полученное по сделке, вследствие чего применение двусторонней реституции невозможно (п. 2 ст. 166, п. 2 ст. 167 ГК РФ). Кассационная инстанция нашла ошибочным вывод суда первой инстанции. В соответствии со ст. 167 ГК РФ при недействительности сделки каждая из сторон обязана возвратить другой все полученное по сделке, что означает обязанность по возврату полученного по сделке как одной, так и другой стороны. Поскольку объект продажи принадлежит на праве собственности Центральному Банку РФ его возврат ответчику невозможен. Однако это не означает, что лицо, которое приобрело этот объект недвижимости по договору купли - продажи, не может получить его стоимость при признании сделки купли - продажи недействительной. При этом следует отметить, что к кассационной жалобе приложено решение Арбитражного суда Пермской области от 18 октября 1999 г. по делу № А50-7968/99, в соответствии с которым объект продажи по недействительной сделке виндицирован в пользу ЦБ РФ. Арбитражный суд не учел, что в соответствии с п. 1 ст. 1103 ГК РФ, поскольку иное не установлено Гражданским кодексом, другими законами или иными правовыми актами и не вытекает из существа соответствующих отношений, правила, предусмотренные гл. 60 ГК РФ, подлежат применению так же к требованиям о возврате исполненного по недействительной сделке. При таких обстоятельствах обжалуемое решение является недостаточно обоснованным, подлежит отмене, а дело - передаче на новое рассмотрение для устранения отмеченных недостатков[29].

Колебания правоприменителя в выборе адекватной нормы материального права вполне объяснимы с точки зрения существующей теоретической и нормативной неопределенности в применении правил о виндикации, реституции и кондикции. Спектр мнений здесь предельно широк: от представления Ф. К. Савиньи о кондикции как замене на случай упущенной возможности виндикации до утверждения Ю. Барона о том, что корни кондикции вообще лежат не в сфере материального права, а в области классического процесса, то есть любое частно-правовое требование любого рода и с любым основанием, вытекающее из договора или из деликта, может быть заявлено как требование кондикционное. Кстати, Ю. Барон был одним из немногих ученых, который, исследуя зависимость кондикционного иска от предмета истребования, доказывал, что в исках condictio certi или condictio certae rei слову certum (т.е. «определенный») придается совершенно особенное значение[30].

Имущественные права как объекты субъективных гражданских прав не могут рассматриваться в качестве имущества в отрыве от их юридической принадлежности тем или иным конкретным субъектам (кредиторам) в обязательственных правоотношениях с конкретными должниками, а также иных факторов, прямо или косвенно влияющих на само существование (действительность) требования, его параметры и пределы, осуществимость требования и т.п. В силу этого обстоятельства определение имущественного права в качестве объекта гражданских прав всегда включает в себя сочетание признаков как требования самого по себе, так и субъектных его характеристик. Так, существенное значение для имущественного требования имеет степень исполнения обязательства должником, его экономическое положение, наличие и обоснованность возражений против требования кредитора, и др. В значительной мере имущественное право обусловлено и основаниями его возникновения. Например, совершенно различны по своей правовой природе и последствиям требования, основанные на договоре и деликте, на ничтожной и оспоримой сделках. Не совпадают по возможностям осуществления возникшие из тождественных оснований однородные и равные по величине имущественные требования с истекшим и неистекшим сроками исковой давности, и т.д.

Сказанное подтверждает, что правовой диапазон понятия "имущество" имеет два полюса, на одном из которых располагаются классические вещи, на другом - обязательственные права требования. Однако, как представляется, было бы недопустимым упрощенчеством рассматривать эти "полюса" в качестве бинарной оппозиции "вещи - требования". Между ними располагается обширная объектная гамма, характеризуемая сложнейшими межобъектными взаимодействиями и взаимопереходами.

На это обстоятельство в разное время обращали внимание многие ученые. Проблема, однако, состоит не в том, что имущественное право может выступать в качестве объекта правоотношения (данное положение почти аксиоматично), а в том, что такое право при известных условиях приобретает ряд важнейших вещно-правовых характеристик, как бы «отрываясь», обособляясь от своего обязательственного основания, приобретая возможность относительно автономного существования вне рамок первоначального обязательства, но в некоторой связи с последним. В результате возникает "обязательственная квазивещь", явление, изученное еще совершенно недостаточно.

Нам представляется, что наиболее близко к разрешению рассматриваемой проблемы подошел Рудольф Зом в разработанной им теории предмета частных прав. Ввиду принципиальной важности данного вопроса и своеобразия подхода к нему Р. Зома, мы полагаем необходимым рассмотреть его концепцию достаточно подробно. По мнению этого ученого, существуют телесные и бестелесные предметы. Телесные предметы – это вещи, однако, писал Зом, не любые телесные субстанции являются вещами в правовом смысле, а только такие, которые могут участвовать в качестве предметов оборота на основе распорядительных сделок[31]. Сфера оборота невелика. Огромное множество телесных субстанций, даже подавляющее их большинство, не являются вещами в правовом смысле, поскольку либо по соображениям фактического порядка, либо же в силу принципов морали они исключены из оборота. Поэтому при решении вопроса о том, что же следует рассматривать в качестве отдельной вещи, доминирующим должно быть соображение не о телесности как таковой, а соображение о пригодности ее в целях оборота. Те физические субстанции, которые в обороте выступают в качестве унитарного (единого) предмета распоряжения, как раз и являются отдельной вещью в правовом смысле. Физическая взаимосвязь частей в естественнонаучном смысле не только не является необходимой, но и недостаточна сама по себе. Правовая сущность вещи в том и состоит, что она выступает в качестве самостоятельного предмета распоряжения. По одной сделке можно распорядиться только одной вещью, то есть сколько вещей, столько и сделок. Исходя из этих посылок, Р. Зом доказывал, что составные части вещей не должны рассматриваться в качестве вещей в правовом смысле, поскольку они не являются самостоятельными предметами сделок. Распоряжение вещью в силу юридической необходимости означает одновременно и распоряжение всеми ее составными частями. Проводя различие между существенными и несущественными частями, Зом писал, что существенные составные части не просто не могут быть предметом распоряжения, но и не могут быть предметом права. Образование существенной составной части имеет лишь правоизменяющее значение. Что же касается несущественных частей, то в их отношении возможно возникновение особых прав; после соединения с основной вещью они могут существовать и как самостоятельные предметы прав, не приводя к изменению наличного права. Впрочем, такую возможность Р. Зом (вслед за Эндеманном) ограничивал лишь несущественными частями земельных участков и отмечал, что еще никому не удавалось доказать возможность образования самостоятельных прав на несущественные части движимых вещей. За указанным исключением несущественные части, присоединившись к основной вещи, утрачивают собственное качество вещи в правовом смысле, ибо возможность распоряжения ими как таковыми принципиально отпадает. Сущность вещи в правовом смысле (телесного предмета) состоит не в том, чтобы быть предметом права, а в том, чтобы быть предметом распоряжения. В обороте, основанном на распорядительных сделках, понятие собственности совпадает с понятием вещи. В телесности вещи проявляется власть собственника. Распоряжение вещью в обороте равнозначно распоряжению собственностью, и наоборот. Поэтому собственность вместе с вещью и наряду с нею есть предмет. В обороте собственность выступает вещью, а предметность вещи означает для права предметность собственности. В этом смысле и собственность есть телесный предмет. Далее Зом делает крайне важный вывод о том, что ограниченные права на земельные участки, хотя они в общем случае и могут быть предметами распоряжения как и сами участки (собственность на них), выступают в обороте не как вещи, а как права, то есть как бестелесные предметы. Анализ последних Зом предваряет утверждением, что бестелесны все находящиеся в обороте предметы, не являющиеся вещами. С этой точки зрения выделяются две группы прав:

1. Предметами являются все права, имеющие свое основание в распорядительной сделке. К их числу относятся ограниченные вещные права: наследственное право застройки, сервитуты, преимущественное право покупки, вещные обременения, ипотека, ипотечный долг, залоговое право. В своем большинстве эти права не передаются вообще или не передаются в самостоятельном качестве, вследствие чего распоряжение ими как таковыми путем продажи или обременения исключено. Зом ссылается на закон (§§ 1439, 1554[32] ГГУ), в силу которого существуют «предметы, которые не могут передаваться по сделке». Однако он отмечает, что и такие права в известных границах могут быть предметом распоряжения. Сделки, изменяющие содержание или уровень (ранг) этих прав, а также сделки, ведущие к прекращению таких прав, являются подлинными распорядительными сделками. Рассматриваемые права являются, следовательно, предметами в правовом смысле не только с точки зрения их генезиса, но и по своему составу.

2. Признаком, характеризующими в качестве предмета имущественные права, возникающие не по сделкам, является их передаваемость, то есть их способность в самостоятельном качестве передаваться по сделкам. Передаваемость включает в себя возможность обременения. Достаточно, чтобы права по типу своему допускали передаваемость. Если в отдельных случаях передаваемость исключается специальным указанием, это ничего принципиально не меняет. И в таких случаях есть «предметы, которые не могут передаваться по сделке»[33]. Для имущественных прав в категориальном их понимании существенна передаваемость, именно она позволяет относить права к предметам. Права, возникающие не по сделке, попадают в круг предметов только вследствие их передаваемости. С этой точки зрения права требования представляют собой предметы. То же самое, по мнению Зома, можно утверждать и об исключительных правах: автора, издателя, изобретателя. В отношении же права на фирму и права на товарный знак Зом делал оговорку о том, что таковые не могут быть переданы в самостоятельном качестве, поэтому предметами в правовом смысле не являются, на них не может быть обращено взыскание, не включаются они и в конкурсную массу. К передаваемым правам и, следовательно, к предметам Зом не относил в общем случае права участия (права членства), отмечая, что, как и все личные права, таковые неотчуждаемы. Но в исключительных случаях право участия, например, в акционерном обществе, может отчуждаться и тем самым являться предметом. В силу закона (§ 2033 (1) ГГУ) каждый из наследников может распорядиться своей долей в наследственном имуществе. В таких случаях предметом распоряжения выступает право участия в целом, но ни в коем случае не отдельное правомочие, вытекающее из такого права[34]. Отдельные, вытекающие из права участия правомочия, не будучи отчуждаемыми, в лучшем случае (и то, если это допускают учредительные документы), могут быть переданы, доверены для осуществления другим лицам. Следовательно, отдельные членские правомочия в смысле гражданского законодательства предметами являться никак не могут.

Из приведенных рассуждений следует, что, наряду с вещами, предметами для права гражданского являются лишь имущественные права (вещные, обязательственные, исключительные), а также передаваемые (и тем самым аналогичные имущественным) права участия. Распорядительные сделки возможны лишь в имущественном обороте.

Юридическое своеобразие имущественных прав состоит в том, что они являются предметами сделок. Этим они и отличаются от личных неимущественных прав, которые предметами не являются. Сделка не может быть основанием ни их возникновения, ни их переноса. Имущественные права оборотоспособны, личные неимущественные права – необоротоспособны. Р. Зом отмечал, что ГГУ учитывает различие между личными правами имущественного характера (предметами) и личными неимущественными правами (не-предметами). Этим, как справедливо подчеркивал он, одновременно характеризуется и значение понятия «имущественное право» для всей системы гражданского права. Вопрос о том, является ли то или иное право имущественным, совпадает с вопросом, является ли данное право предметом в смысле гражданского законодательства. Суммируя, Р. Зом писал, что предметы являются активными составными частями имущества[35]. Только из них составляется «имущество» в гражданско-правовом смысле. Только они допускают в отношении себя правопреемство и возникновение прав нескольких лиц. Отмечая, что понятие предмета лежит в основе целого ряда принципиальных правовых положений, Р. Зом доказывал основополагающий характер этого понятия для гражданского права[36].

Изложенная концепция предмета частных прав представляется весьма перспективной в плане раскрытия содержания понятия «имущество» и создает достаточную для этого теоретическую основу. Она позволяет формировать понятие об активной части имущества с использованием конечного числа элементов (предметов), т.е. вещей и имущественных прав, характеризуемых передаваемостью (оборотоспособностью) по распорядительным сделкам. В этом смысле можно, вслед за Зомом, утверждать, что любой предмет входит в имущество, но, с другой стороны, при таком подходе с неизбежностью следует обратное умозаключение о том, что имущество это и есть некая совокупность предметов (в изложенном понимании).

Анализируя с учетом этих позиций формулу видов объектов гражданских прав, приведенную в ст. 128 ГК, можно обнаружить стремление отечественного законодателя представить эти объекты в определенной взаимосвязи и логической последовательности.

Так, наиболее общим понятием выступает понятие объектов гражданских прав, которое можно рассматривать как обладающее наибольшей степенью обобщения существенных признаков всех и любых объектов гражданских прав и выступающее по отношению к последним в качестве общего (родового) понятия. Особенные (видовые) понятия объектов представлены имуществом; работами и услугами; информацией; результатами интеллектуальной деятельности; нематериальными благами. В свою очередь видовое понятие имущества раскрывается через называемые законодателем подвидовые объекты: вещи и иное имущество, а подвид объектов – результаты интеллектуальной деятельности уточняется ссылкой на исключительные права (интеллектуальную собственность). Внешне эта структура выглядит в достаточной степени организованной и упорядоченной, однако необходимо обратить внимание на то, что только в отношении вещей и иного имущества законодатель применяет смысловое расширение непосредственно в тексте рассматриваемой нормы, относя к вещам деньги и ценные бумаги, а также включая в иное имущество имущественные права. Думается, что это не случайно. Ведь в принципе юридическая техника позволяет расширить содержание ст. 128 ГК уточнениями и иных видовых объектов. Так, не было у законодателя никаких формальных препятствий к тому, например, чтобы указать хотя бы главнейший подвид информации – служебную и коммерческую тайну (ст. 139 ГК) или же перечислить конкретные разновидности неимущественных благ (ст. 150 ГК) непосредственно в базовой норме – статье 128 ГК. Тем не менее, законодатель не пошел по этому пути, и это совершенно оправданно.

Исключение, сделанное для имущества, отражает принципиальную важность относимых к нему объектов для всего предмета регулирования гражданского права. Этим подчеркивается, во-первых, положение имущества как центра системы объектов гражданских прав,